Станислав Лем – Млечный путь № 1 2017 (страница 41)
Я показал прямоугольнику пустые ладони. Пауза. Взял со стола часы, обычные, со стрелками, – какое счастье, что я их по сей день ношу! – расположил их так, чтобы он все видел и сделал пальцем медленно и печально два круга вокруг циферблата, начав с того места, где была часовая стрелка, то есть как раз с 12 часов дня и не забыв медленно и многозначительно закрыть глаза на ночь. Если они такие умные, что в параллельную, виноват, перпендикулярную вселенную лазят и трансформер изображают, поймут.
А у меня в трех остановках стройрынок, я завтра к этому времени им связку таких сверл принесу. Только не надо идиотских вопросов, зачем мне это со значками и кнопкой. Мне интересно, поняли, да? А на кнопку придется нажать…
Ури ЛИФШИЦ
КОНЦЕРТ ДЛЯ СКРИПКИ, НАСИЛИЯ И ВЕЛОЦИРАПТОРА СИ-МИНОР, ОПУС 14, А ТАКЖЕ ВЫДЕРЖАННЫЙ КОНЬЯК
Я вошел в комнату, когда Йоханнес захлопнул футляр для скрипки. Я осмотрелся по сторонам в надежде выявить потенциальную угрозу, пока Йоханнес исполнял свой обычный ритуал: плавно затягивал застежку-молнию и приводил в порядок разбросанные по столу ноты. Покончив с этим, он подошел к бару и откупорил бутылку, без сомнения, слишком дорогую для таких как я. Взяв предложенный мне бокал, я ощутил аромат его содержимого. Меня никогда не увлекали изысканные напитки и красивая музыка, но проведя столько времени среди богатеев, я научился проявлять к этим символам роскоши поддельный интерес во избежание нравоучительных лекций, которые так любят читать толстосумы менее удачливым.
Йоханнес сел и улыбнулся.
– Как тебе шоу, ja? – спросил он со своим неповторимым акцентом.
– Да, шоу было замечательным, – дипломатично ответил я. Ему бы не доставило удовольствия, сознайся я, что у меня не было времени слушать его выступление.
Он сделал большой глоток и продолжил:
– И никто не пытался убить меня, и это хорошо, не правда ли, ja?
Я кивнул в знак согласия. Ну не мог же я выложить ему, что чем скорее его попытаются убить, тем раньше отпадет надобность в моих услугах.
Йоханнес поджег сигару и закрыл глаза, его длинные пальцы рассекали воздух в такт воображаемой мелодии, оставляя за собой шлейф дыма. Я оценил его манеры. Даже не имея музыкального слуха, я в состоянии с первого взгляда распознать профессионала. Вы можете это легко заметить по моей работе. По привычке я разместился между ним и дверью.
– Тебе не кажется, что все закончилось, ja? – спросил он.
Я ничего не ответил. Он наградил меня тяжелым взглядом.
– Может, ты можешь предугадать, как они собираются меня убить?
Я вздохнул и постарался остаться сосредоточенным.
– Вероятно, динозавр. Маленький такой. Они пронесут его через служебный вход и запихнут в вентиляционную трубу. Дадут ему что-нибудь с твоим запахом и выпустят на свободу. Вот для этого как раз они и создали его.
О, видели бы вы его взгляд в этот момент!..
– Не морочь мне голову – фыркнул он, забыв свой акцент. Было забавным услышать, как он впервые не закончил фразу обычным «ja?». Он склонил голову, надулся и замолчал.
Это молчание вероятно и спасло ему жизнь. Легкое царапание когтей по полу заставило меня обернуться как раз вовремя – на меня глазел велоцираптор, его пасть была недвусмысленно разинута. Инстинктивно я швырнул бокал в жуткую морду и отпрянул на шаг назад. Брызги попали в глаза чудовищу, и оно на секунду замешкалось. Эта секунда была всем, на что я мог рассчитывать. Я схватил со стола футляр со скрипкой, а зверь ринулся в сторону визжащего Йоханнеса. У меня был лишь один шанс. Я воздел футляр к потолку и со всей силы опустил его на голову чудовищу, когда оно пробегало мимо меня. От оглушающего удара футляр и скрипка разлетелись на миллион осколков. Струны взвизгнули, зверь жалобно заверещал и рухнул на пол, сопровождаемый гулом от удара инструментом.
Это был божественный звук.
Переводы
Карл-Ганс ШТРОБЛЬ
ТАЙНА РУКОПИСИ ЖОАНА СЕРРАНО
Во время своего последнего путешествия по Южной Америке профессор Остен-Зекхер, известный исследователь девственных лесов в верховьях Амазонки и перуанских Анд, сделал удивительную находку. В затерянном высоко в горах монастыре Санта-Эсперанса он обнаружил старинную рукопись, проливающую свет на судьбу одного из многих героев, которые в век великих географических открытий осваивали новые земли. Она принадлежала перу некоего Жоана Серрано, участника первого кругосветного плавания Магеллана. О конце Серрано до сих пор толком ничего не было известно. Знали только, что после кровавого пиршества на острове Себу, во время которого все европейцы были перебиты, его приволокли на побережье, и товарищи Жоана, из числа тех, кто оставался на кораблях, молили Господа и Пресвятую Деву помочь ему бежать от своих преследователей. Но хотя он, раненый, истекающий кровью, одетый в одну лишь сорочку и связанный, являл самое плачевное зрелище, а пары мушкетов, двух слитков металла и нескольких кусков полотна вполне хватило бы, чтобы вызволить его из плена, командор дон Жоан Карвалью отказался вступить в переговоры с дикарями и велел поднять якорь. Пигафетта, которому мы обязаны дневником путешествия Магеллана, пишет, что Карвалью оставил Серрано в руках туземцев, дабы не возвращать капитану перешедшее к нему верховное командование, но, возможно, также и потому, что опасался предательства со стороны островитян. В качестве вступления можно еще отметить, что случилось это 1 мая 1521 года от Рождества Христова, и несколькими днями ранее Магеллан расстался с жизнью на острове Мактан близ Себу под копьями и палицами дикарей. Как записи Жоана Серрано очутились в монастыре Санта-Эсперанса, профессору Остен-Зекхеру выяснить не удалось. Возможно, кто-то из испанских мореплавателей впоследствии увидел рукопись у какого-нибудь туземца и доставил в Южную Америку, где она сделалась достоянием монастыря...
А теперь настало время ознакомиться с самой рукописью в наиболее точном, почти дословном переводе.
«Во имя Бога-Отца, Сына и Святого Духа. Аминь.
После резни, учиненной вероломным королем Себу, я был приведен на берег и, хотя умолял о помощи, говоря, что туземцы могут освободить меня за выкуп, принужден был увидеть, как недавние мои товарищи подняли паруса и направили свои корабли в море. А ведь Жоан Карвалью доводился мне крестником, и я, воздевши руки, заклинал его не покидать меня на этом острове на верную смерть! И когда открылось, что мольбы мои бессильны, меня охватило ужасное отчаяние и гнев, и стал я проклинать Испанию, вероломных друзей и себя самого и молить Господа, дабы в день Страшного Суда Он потребовал у Жоана Карвалью отчета за мою душу. И я надеюсь, что мое проклятье навлечет вскоре несчастье и смерть на этого бесчестного человека, да простит меня Пресвятая Дева за столь недостойное христианина желание.
Так я остался один на острове Себу и был отведен туземцами обратно в деревню, чтобы король решил, как со мной поступить. Меня обступила толпа женщин и детей, они бросали комья земли, острые раковины и камни так, что мое лицо было разбито в кровь. Тогда я решил показать этому сброду, что смерть меня не страшит, и пошел прямо между своих стражей. Так мы прибыли в жилище короля, где происходил пир и были убиты мои товарищи. Вокруг большой хижины высилось кольцо столбов, на острые концы которых были насажены тела погибших. Король сидел на корточках на своем ложе, а перед ним на земле я увидел окровавленные останки и, присмотревшись, узнал Дуарте Барбосу, который, подобно мне, при нападении был только ранен. Тело его было рассечено так, что вывалились внутренности, и король, погрузив руки в рану, вырвал кусок почечного жира. К моему ужасу, оказалось, что несчастный Дуарте еще жив; он стонал и, заметив меня, принялся заклинать всеми святыми и вечным спасением, чтобы я его прикончил. Увы, с таким же успехом он мог бы умолять камень или столб, ибо руки мои были связаны, а кисти стянуты веревкой. Справедливости ради, я должен упомянуть, что Дуарте Барбоса заслужил ненависть дикарей, поскольку имел обычай слишком усердно преследовать женщин, многих принуждая силой, однако прежде гнев туземцев таился под спудом, пока Магеллан держал их в покорности и повиновении.
Между тем король повернулся ко мне и сказал что-то на своем наречии. Тут выступил вперед Энрике, раб Магеллана родом из Малакки, который последовал за своим господином в Испанию и Португалию, а затем почти вокруг всего света, пока снова не оказался вблизи своей родины, но после гибели Магеллана отдалился от нас. Этот Энрике, понимавший язык Себу и служивший нам толмачом, перевел мне слова короля, говоря, что поведение моих товарищей доказывает, какой трусливый и вероломный народ – испанцы, коль скоро из страха перед ним бросили меня здесь. Это меня уязвило, и я возразил ему – снова через уста Энрике – что сам он первым подал худший пример предательства и вероломства, ибо в особе Магеллана присягал на верность королю Испании, соизволением Господа принял Святое Крещение и вместо прежнего языческого имени Гумабон был наречен Карлосом – в честь нашего государя, однако впоследствии оказался недостоин всех полученных милостей, и мне не остается ничего, кроме как считать его мерзким язычником и идолопоклонником.