Станислав Лабунский – Зима стальных метелей (страница 27)

Трех пехотинцев завез в госпиталь и тут меня поджидал сюрприз.

— У меня санитары в голодный обморок падают, — заведующий отделением очки протирает. — Их лечить не от чего, а кормить нечем…. Ничем не могу помочь, юноша.

Давно меня так не называли. Ладно. Оформил их в санитарный пункт, на помывку и прожарку одежды. Вша пехоту заедала с невыносимой силой. Во флотской столовой по талонам покормил по нормам плавсостава.

— Значит, так. В часть я вас не верну, младший лейтенант с начальником особого отдела вас в трибунал отправят. Останетесь здесь, будете здание управления погранвойск охранять. Документы все оформлю. Все!

Отвел их нашим старичкам, пусть у них будут вместо домашних животных, хомячков, типа. Не убивать же мне их? Это, конечно, проще, но принципиально неправильно.

Морской пехоте остатки маузеров раздал, всем не хватило, так они честно жребий бросили, кому что достанется. Выдал всем временные удостоверения и отправил в город, на патрулирование прилегающих районов. Люблю, когда люди работают. Дистрофики из второго эшелона еще раз поели, и спать залегли. Точно — хомячки.

А мне в засаду к штабу фронта. Буксир уже должен в Обводной канал входить, скоро Снегирев побежит жизнь за Родину отдавать. Хлебнул чайку, и пошел ему препятствия чинить.

Засел я в общей приемной, записался на прием к дежурному по службе тыла фронта — узнать, где наш изюм и перец с первого сентября и по текущее число? Нам его не выдавали, это точно. Сижу, жду, разговоры слушаю, на народ смотрю.

Обсуждали в полголоса сдачу Стрельны. Не устояла восьмая армия. Черт, если у них так же с питанием дело обстоит, так это не удивительно. Какой солдат из голодного человека? Он ходит с трудом. Почему в город продукты не завозят? Куда деваются те, что привозят? А? Пятьдесят транспортных самолетов в авиаотряде снабжения, где грузы?

Шарахнулся от меня народ казенный. Опять я вслух высказался. В одну дверь заместитель дежурного с нарядом охраны входит, в другую Снегирев влетает, за ним следом порученец, не хочет майора НКВД к Гоше пускать. У того дел много.

— Каких? — завожусь я уже всерьез. — Целая советская армия отступает от одной немецкой дивизии. От первой пехотной, если кому интересно.

Беру порученца нежно за локоток.

— Есть резервы? — спрашиваю. — Только не врать, Жуков из-за тебя с нашим наркомом ссориться не будет, отдаст нам, а мы тебя расстреляем. Говори!

Не было у них ничего. Вчера вывели на переформирование 48 стрелковую дивизию подполковника Романцева. У него осталось 1700 человек при трех пулеметах и двух орудиях. Это уже полк напоминает, да и людям нужен отдых. Их просто не поднять с места — такое бывает.

А ополченцы на реке Тосно контратаковали, рвались вперед. Бывало, конечно, и хуже, но редко. Зато мы со Снегиревым из штаба ушли относительно спокойно и живые.

Чую я беду всеми своими чуткими местами. Не знаю — какую, но быть ей.

Двадцать второго сентября немцы взяли Петергоф, а местные гопники — «Торгсин» по улице Грибоедова. Управление по Ленинграду попросило у нас помощи, у них людей забирали в части нового формирования и в структуры «Смерша». Смерть шпионам. Еще одна контора по наведению страха и ужаса на собственную армию. Хомячков я отправил в камерах порядок наводить, и вообще — шуршать по хозяйству по мере их слабых сил. А мы со Снегиревым повели морскую пехоту на Сенной рынок. И недалеко, и эффектно. Весь город будет в курсе, что власть не спит.

Продукты можно было купить только за золото или патроны. За семь патронов к «Нагану» давали двести грамм сахара. Проститутки шли с клиентом за две хлебных пайки. Одноногий инвалид сидит на углу с гармошкой, наблюдая за суетой. Ладно, пока парни девок лапают, можно и мне изобразить активность.

— Здравствуйте, уважаемый, — говорю. — Капитан НКВД Синицын. Выложите, пожалуйста, все из карманов.

Разложил он свой нехитрый скарб на газетке, ничего интересного, кисет, огниво и нож выкидной, точная копия моего, только ручка иначе набрана. Достаю из кармана второй нож, кладу рядом.

— Махнем не глядя, — предлагаю старую фронтовую забаву, когда шутки ради одинаковыми вещами меняются.

Судьбу и смерть запутывают…

— Если услышишь что-нибудь о налете на «Торгсин» — скажи мне, за богом молитва, а за НКВД служба не пропадет, — говорю. — А если кто к тебе будет приставать, смело к черту посылай, на меня ссылайся.

И протягиваю инвалиду руку. Помедлил он, но свою в ответ подал. Договорились, будет у нас на рынке наблюдатель.

— Давай споем, что ли, — предлагаю, чего так-то сидеть….

Птицы не летали там, где мы шагали, где с этапом проходили мы, где мы замерзали и недоедали от Москвы до самой Колымы. Много или мало, но душа устала от разводов нудных по утрам, от работы трудной до седьмого пота, и от тяжких дум по вечерам. Песни заводили, но глаза грустили, и украдкой плакала струна, выпьем за дошедших, все перетерпевших эту чарку водочки до дна…

Весь рынок до рыданий довели, не только девицы-красавицы в рев ударились, мы с гармонистом и из моих пехотинцев слезу выдавили. Да наплевать, вот она — моя минута славы.

И спели мы и «Темную ночь», и «Жди меня», и «Танкиста».

Остался я без личного состава, растащили моих морячков девушки по постелям да парадным подъездам. Гармонисту слова записал, а в это время снаряды стали в районе Дворцовой площади рваться. Пришли к фельдмаршалу гаубицы. Кончилась наша спокойная жизнь, начинаются фронтовые будни, когда смерть всегда рядом, и ты перемещаешься короткими перебежками, всегда приглядывая возможное укрытие на своем пути. Допрыгались, педерасты хреновы. Стратеги.

В штабе меня приятно удивил чистый пол и парадный, как с картинки, солдатик.

— Докладываю…, происшествий не было…. К вам посетитель, товарищ капитан НКВД. Ожидает в вашей приемной.

Поразил. Особенно наличием у меня приемной. Ладно, пойдем разбираться.

На дверях заместителя начальника табличку поменяли. Первый заместитель председателя особого трибунала т. Синицын. Вот как. Даже сам слегка испугался. Где это хомячки такую табличку взяли? А у самовара сидит мой знакомый доктор. Чай пьет с сухарями и конфетами. Два хомячка рядом, компанию составляют.

— Да наш капитан с морской пехотой Шлиссельбург у немцев отбил! — хвастаются они.

Доктор головой кивает, хороший у вас капитан. Клизму поставим — будет как новенький. Не доверяю я докторам. Не знаю почему, никогда с ними не сталкивался, только на медкомиссиях.

— Здравствуйте, — захожу к себе, а мне можно стакан чая получить?

Стакан-то мне дали обычный, только подстаканник золотой и ложечка тоже. Все работы Фаберже, был такой ювелир, имел мастерскую в этом городе.

— У меня есть пациент, — начинает доктор. — Из партийного руководства. Под Ораниенбаумом еще наши войска, и там остались не вывезенные запасы продовольствия. Завтра в городе опять снижают норму выдачи продуктов. Люди начнут умирать от голода через две недели. А мои больные к концу этой…

И замолчал. И хомячки на меня с такой верой и надеждой смотрят, что понял я — не увернуться.

— Моряки у нас до вечера в увольнительной, — говорю, — но с картами мы можем и без них поработать. Где, что, дороги для вывоза. Что-то могло сгореть, как городские склады, война идет. Больших надежд не питайте, но вариант интересный. Повоевали на Ладоге, пора и на Балтике отметиться, так, бойцы?

— Так точно! — чеканят мои строевые хомячки.

Завел себе живой уголок, театр дрессировщика Дурова.

Наметили к вывозу элеватор, мясокомбинат, два колбасных цеха и овощную базу. Надо было достать десяток грузовиков без отдачи, людей на погрузку-выгрузку, и выпросить у флота хоть завалящий катерок с зенитным пулеметом для отпугивания самолетов. И за роту морской пехоты рассчитаться. Доктора оставил, и в Адмиралтейство пошел. А по нему продолжали стрелять…

Делать было нечего, надо было искать партнеров. Двадцать грузовиков взял на Кировском заводе. Они как раз предназначались для второй дивизии народного ополчения, и я пообещал их доставить адресату. В пароходстве нашелся вполне приличный транспорт на три тысячи тонн. Сразу на него погрузилась вся приданная трибуналу морская пехота. Ремонтники быстро стали устанавливать четыре зенитных пулемета, и малокалиберную пушечку — последние запасы. На войне все быстро кончается, кроме неприятностей и проблем.

А трюмы в пароходе глубокие, кто их заполнять-то будет? Побежал я в Кировский райком партии. Дайте людей. Дали — их ветром качает…

Ладно. Прихожу на рынок.

— Привет, — говорю одноногому инвалиду. — Собирай всех к вечеру, сядем на кораблик, поедем по заливу кататься. Отходим в 20.00. Кто опоздает — тот не в доле.

И пошел следить за погрузкой грузовиков.

Часам к шести народ стал подтягиваться. Мужчины осторожничали, издалека наблюдали, и только когда девушки с рынка стали на борт подниматься без всякой опаски, тогда и мужички рискнули.

— Бегом, бегом, билетов никто спрашивать не будет. Колхоз — дело добровольное, хочешь — записывайся, не хочешь — расстреляем.

Так с шуточками и прибауточками к нам еще человек шестьсот присоединилось — половина — женщины. И отчалило наше суденышко. В полночь мы уже прибыли на место, пришвартовались, моряки стали погрузочные средства на причале в порядок приводить, благо механиков у нас чуть ли не десяток оказался, а мы двинулись на разведку местности.