Станислав Федотов – Выше неба не будешь (страница 38)

В полевом лазарете Павел быстро пришёл в сознание. Его рана оказалась лёгкой – небольшой осколок прошил плечо насквозь, на удивление не зацепив ни одной кости. На соседнем топчане увидел Ваню, лежащего на животе лицом к нему. Глаза закрыты: то ли спал, то ли был без сознания. В лазарете было холодно. Павла укрыли его собственным тулупом, Ваню – ватным одеялом. Отец обеспокоился – не замёрз бы сынок, однако рядом никого не было, чтобы попросить об ещё одном одеяле.

– Ваня, – позвал Павел. Сын не откликнулся. – Ваня, сынок!

Сын чуть пошевелился, но глаза не открыл.

Спит, наверно, подумал Павел, ну и хорошо, ну и ладно. Был бы безнадёжен, не стали бы возиться. Главное – жив, а там – починят.

31

Весь девятнадцатый год для Александра Ивановича Матюшенского прошёл под знаком смерти. Он не был склонен к мистике, но 22 января, в четырнадцатую годовщину «Кровавого воскресенья», на рынке встретил старую цыганку, которая словно поджидала его, потому что сразу ухватилась за полу его поношенного пальто, совершенно негодного для амурской зимы:

– Давай, золотой, погадаю.

– Отстань! – отмахнулся он. – Мне только гаданья не хватало! И без тебя знаю, что было, что будет.

Александр Иванович устал от жестокого безденежья. Возвращение белых и допрос в контрразведке закрыли ему дорогу в газету, а журналистика была единственным занятием, которое приносило деньги. Теперь на этом занятии можно было ставить крест. Хотя писать он продолжал, но – для себя, как говорится, «в стол». Ему было безумно стыдно перед семьёй за то, что он «сидит на шее» у жён и детей: старшая дочь с мужем учительствовали, а жёны – законная и гражданская – работали в больнице. Он ходил тайком на рынок, пытаясь продать что-либо из своей библиотеки, но это, если и удавалось, приносило жалкие копейки – еле-еле хватало на кружку пива. Вот и сейчас нёс томик речей Цицерона, издания 1896 года, в типографии Суворина.

Он вывернулся из рук цыганки и шагнул было дальше, однако её хриплый голос за спиной заставил остановиться:

– Книжку ты продашь и невинных убиенных помянешь, только знай: смерть за тобой по пятам ходит. Один неверный шаг…

Чёрт, чёрт, чёрт! Книга за отворотом пальто, видеть её она не могла, знать про скорбную дату – тем более, а тут ещё смерть по пятам… неверный шаг…

Он круто обернулся. Цыганка стояла, уперев руки в бока, морозный ветер шевелил седые пряди, выпавшие из-под цветастого платка, на бледных губах в обрамлении морщин застыла, как ему показалось, презрительная улыбка.

– У меня нет денег позолотить тебе ручку, – сказал он.

– Позолоти книжкой, которая у тебя за пазухой.

– Зачем тебе Цицерон?

– Не знаю, как его зовут, но человек был мудрый, а с мудрым поговорить всегда полезно.

– Да ты умеешь ли читать?

– Грамоте обучена, однако говорить можно и без грамоты.

– Постой, постой… Но, если я отдам книгу, то мне нечего будет продать, я не получу денежку, чтобы помянуть убиенных. А ты сказала, что продам и помяну. Сама себе противоречишь!

– Противоречие, как ты говоришь, рождает истину.

Матюшенский едва не разинул рот: вот так цыганка! Философ высшего уровня! Он вытащил согретую телом книгу и хотел продолжить диспут, но цыганка ловко выхватила её из его рук и спрятала куда-то под козляк[39]. Вынула оттуда же кошелёк и подала Александру Ивановичу бумажку в пять иен.

– Это тебе на помин.

– А гадание?

– Так я же тебе сразу всё сказала. К тебе приходили с обыском и ещё придут. Но, ежели не скажешь чего лишнего на допросе, не посадят и не убьют. Хотя весь год будет тревожный. А вот когда вернутся красные, будь ещё осторожней.

– Красные вернутся?

– А то как же! Не за тем они власть брали, чтобы с ней расставаться. Вернутся и крови прольют немерено.

Так всё и было. Весь год у Матюшенских регулярно проводили обыски, Александра Ивановича уводили на допросы, на два-три дня запирали в «холодную», хотели добиться признания в связях с партизанами, которые, судя по слухам на рынке, по всей области более или менее успешно устраивали сражения с белогвардейцами и оккупантами, в основном с японцами. Матюшенский стоял на своём: ничего не знаю, ни с кем связи не имею, политикой не занимаюсь. Видимо, и слежка ничего не давала – его отпускали, но примерно через месяц всё повторялось. Александр Иванович даже начал привыкать и забавлялся тем, что высчитывал, когда произойдут следующие, как он выражался, «процедуры», и радовался, если угадывал. Что поделаешь: апокалипсис каждый день – тоже быт.

Кстати, как-то незаметно Матюшенский уверовал в мистику. Цыганку эту он больше не встречал – ни в городе, ни на рынке.

Наступил год двадцатый. Внешне, казалось, ничего не изменилось: происходили такие же кровавые бои с переменным успехом, те же аресты подпольщиков, бессудные казни большевиков, обыски и допросы, – однако Александр Иванович своим обострившимся от постоянного напряжения умом уловил приближающиеся потрясения и не ошибся.

Во второй половине декабря в селе Ромны состоялся VII съезд трудящихся области, который избрал областной исполнительный комитет – в народе его сразу же назвали «Таёжным исполкомом» – и потребовал вывода всех иностранных войск. Тогда же объединённый стачечный комитет объявил всеобщую забастовку. VII круг Амурского казачьего войска высказался за прекращение гражданской войны и создание органов власти на общедемократической основе. В дополнение к этому 8 января белогвардейский отряд, посланный из города Зеи против партизанского отряда, в полном составе перешёл на сторону партизан.

Это была, можно сказать, прелюдия основных событий.

Главное началось с прокламаций, 4 февраля расклеенных и разбросанных по всему городу. Прокламации призывали свергнуть белогвардейскую власть. Впервые за полтора года самодержавия белых кто-то напрямую сказал: «Долой!» Власть так перепугалась, что уже на следующий день обклеила город листовками, в которых японский генерал Сиродзу и атаман Амурского войска Кузнецов предупреждали, что любая попытка выступления будет подавлена вооружённым путём. Но в то же время газета «Амурское эхо» опубликовала приказ того же Кузнецова, в ранге уполномоченного по охране общественного порядка в Амурской области, об отстранении от должности колчаковского уполномоченного Прищепенко, расформировании белогвардейских учреждений и передаче власти городскому и земскому самоуправлению.

Образовалось нечто вроде политического «снежного кома», который покатился дальше, разрастаясь и сминая всё на своём пути.

В ночь на 6 февраля большевики создали Временный исполнительный комитет Совета рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов.

14 февраля в Благовещенск прибыл «Таёжный исполком». На совместном заседании Временного и «Таёжного» исполкомов родился единый областной исполком под руководством большевиков. Белые ничем не смогли этому противодействовать, потому что новый исполком поддержали население и части гарнизона.

С 23 по 28 февраля из области были эвакуированы японские войска.

Три дня, с 8 по 10 марта, благовещенцы радостно встречали партизанские отряды, входившие в город. И как знак окончательного утверждения советской власти 26 марта в саду Народного дома состоялись похороны 118 жертв белогвардейского террора и интервенции, среди которых были большевик Мухин, инженер-демократ Шимановский, партизанский командарм Дрогошевский и многие другие.

Новая власть утвердилась, но это не значило, что наступили благословенные времена. Амурская область, окружённая фронтами, на весь двадцатый год превратилась в «красный остров» на военном положении. С эвакуацией японцев интервентов на её территории не оставалось, но белогвардейские налёты с китайской территории были, можно сказать, регулярными. У белых при этом так же регулярно находились сторонники на российском берегу, что не могло не беспокоить молодую советскую власть. Поэтому неудивительно, что для их своевременного выявления был создан орган наподобие ЧК – Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Вначале он никак не назывался, а после утверждения Дальневосточной республики получил название ГПО – Государственная политическая охрана.

К Матюшенским политохранники пришли августовским утром, когда ещё не разыгралась жара – тем летом она была просто убийственной, – и всё семейство на веранде наслаждалось оставшейся с ночи прохладой. Два молодых человека в солдатских рубахах, перетянутых портупеей, с наганами в кобурах на правом боку, поднялись на веранду и вежливо поздоровались. Им нестройно ответили.

– Нам нужен Александр Иванович Матушевский, – сказал один, явно старший, потому что у него на левом боку висела полевая сумка, из которой он извлёк лист бумаги, по всей видимости бланк.

Хозяин встал, высокий и худощавый, совершенно седой, слегка поклонился:

– Возможно, Матюшенский?

Старший заглянул в бланк:

– Да-да, Матюшенский, в скобках – Седой.

Александр Иванович усмехнулся:

– Совершенно верно. В скобках мой журналистский псевдоним.

– Это, – старший показал бланк, – ордер на ваше задержание. Пройдёмте с нами.

Александр Иванович оглянулся на своё семейство, безмолвно сидящее за столом. Сказал уже без тени улыбки:

– Почему-то меня это ничуть не удивляет. На всякий случай, прощайте, мои хорошие.