Станислав Федотов – Выше неба не будешь (страница 30)

Подполковник слушал его речь, по-прежнему стоя на крыльце, лишь надел шинель и портупею. Молчал и водил взглядом по шеренге солдат.

А Тряпицын продолжал:

– За службу в армии Колчака никого преследовать мы не будем. Ошибаться может каждый, но ошибки надо исправлять. Да и самому Колчаку осталось править недолго: Красная Армия Советской России прижала его к Байкалу, и скоро он ответит за свои злодеяния перед справедливым судом. Так что решайте свою судьбу сами.

Наступила пауза. Солдаты и добровольцы переглядывались, не решаясь сделать первый шаг. А Дмитрия вдруг окатила мощная волна возвышающей энергии. Он понял, что готов пойти за этим человеком куда угодно. И надо сказать, потом не раз был свидетелем, как эти волны, исходящие от молодого, распахнутого жизни человека, увлекают толпы людей.

Дмитрий взглянул на Пелагею, державшую его под руку. Она ответила взглядом, умоляюще-беспомощным, однако руку убрала и ничего не сказала. Он решительно вышел из толпы любопытных и обратился к Тряпицыну:

– Товарищ командующий, запишите меня. Дмитрий Вагранов, бывший политзаключённый. Инженер-путеец. Может, пригожусь.

Тряпицын спрыгнул с саней, подошёл и обнял его:

– Спасибо, товарищ Вагранов! Конечно, пригодитесь.

Из солдатской шеренги вышли сразу двое:

– Запишите и нас.

И словно прорвало плотину: одни, и не только солдаты, толпясь, подходили записаться, другие ставили винтовки в «горку» и отходили в сторону, в отдельную группу. Стоял шум, как на толкучем базаре, на полковника никто не обращал внимания. А он смотрел с крыльца на всё происходящее безумными глазами, лицо наливалось кровью, правая рука расстегнула кобуру револьвера, висевшего на ремне, и вынула оружие…

Резкий хлопок выстрела перекрыл шум и говор. Все взгляды мгновенно обратились к домику правления. Тело подполковника грузно осело и скатилось с крыльца на затоптанный снег, фуражка с кокардой отлетела в сторону, вокруг чернявой головы разросся алый венец мученика.

– Он сделал свой выбор, – заключил Тряпицын.

25

Дэ Чаншунь, полковник Революционной армии Гоминьдана, лежал в кустах, в небольшом овражке, куда его отбросило взрывом снаряда. Полк был разбит вдребезги, и в этом он винил прежде всего себя. Безмозглая креветка, поверил перебежчику от бэйянцев, что противостоящие его полку два батальона, которых он зажал в узком ущелье, готовы перейти на сторону Гоминьдана. А, впрочем, чего удивляться? Едва ли не ежедневно люди осознают, на чьей стороне правда, и переходят туда, и воюют потом достойно. Тут, оказалось, не тот случай.

Хитришь, укорил он себя, хочешь уйти от ответственности. То, что ты показал себя наивным и доверчивым, нисколько тебя не оправдывает перед тысячью крестьян, которые поверили твоим речам о «трёх принципах» Сунь Ятсена и пошли против власти Чжан Цзолиня. И сражались, как умели.

Где она теперь, эта тысяча?!

Чаншунь пошевелился, вскрикнул от пронзившей копьём боли в спине и впал в забытьё. В пульсирующем сознании промелькивали туманные образы, в которых иногда проявлялись знакомые черты Цзинь, Сяосуна, Сяопина, Цзян Чжунчжэня, детские мордашки – Госян и Цюшэ… Дольше других задержалась Амайя Кобаяси. Тогда, в Японии, он вдруг начал выяснять, что означают её имя и фамилия; обрадовался, узнав, что Амайя значит «Вечерний дождь», а Кобаяси – «Маленький лес». Смеялся: «Ты – мелкий дождик в маленьком лесу». Она, и верно, была маленькой, тоненькой, хрупкой и никак не тянула на свои двадцать лет – школьница, седьмой-восьмой класс, не более того. «Меня посадят в тюрьму за совращение малолетней», – шутил он. «Тебя однажды убьют за то, что ты покинешь меня. Ты ведь покинешь меня», – печально улыбалась она, и было непонятно – задавала вопрос или утверждала. Просила: «Оставайся», а у него при этом слове мгновенно перед глазами вставала Цзинь в окружении детей, и ему становилось стыдно за свою измену и жутковато от мысли, что Цзинь узнает. Но Амайя, обнимая, ласкала его, и возможное будущее уходило в туман. Оставалось только: может, всё обойдётся?..

Чаншунь вынырнул из забытья, как будто проснулся: открыл глаза и… готов?! Привык так просыпаться за годы боёв и походов. Захотелось вскочить и приступить к делам. Он даже напряг мускулы и приподнялся, но адская боль снова припечатала его к земле. Неужели конец?! Неужели вот так бездарно он закончит своё пребывание на этой грешной земле? Грешной земле?! Это не земля грешна – земля чиста и беспорочна, а вот он, Дэ Чаншунь, грешен, и грехи его не отмыть, не отмолить. Неслучайно ему являлись образы близких людей, перед которыми он виноват. Правда непонятно, с чего это среди них затесался Цзян Чжунчжэнь. А-а… наверно, с того, что он, командир полка, ослушался командующего колонной. Цзян приказывал уйти в горы, основать лагерь и ждать, пока ситуация не изменится в пользу Гоминьдана. Это всё равно, что сидеть на берегу и ждать, когда мимо проплывёт труп врага. Он и повёл свой полк в горы, но, как на грех, встретились бэйянцы, и случилось то, что случилось.

Вечерело. Чаншунь видел сквозь листву небо – оно быстро, как и полагается на юге, наливалось густой синевой, в которой уже начали проклёвываться самые яркие звёзды. Усеянное далёкими светилами ночное небо, конечно, очень красиво, – подняться бы туда, к этим звёздам! Но Чаншуню скоро стало не до красоты: к боли в спине прибавились спазмы голода и жажды. Он понимал, что смерть совсем рядом, а помощи ждать неоткуда, однако сдаваться не собирался. Точно так же он не хотел сдаваться, когда мальчишкой стоял по колена в воде Амура перед беснующимися горожанами и казаками. И, если бы не дед Кузьма Саяпин, скорее всего погиб бы, как погибли его мать и отец, не просившие пощады.

Дед Кузьма и все Саяпины… Как они старались загладить в его сердце вину своих соплеменников, этих зверей в человечьем обличье! Да и не было в них ничего человечьего – страшные глаза… разинутые клыкастые пасти в кровавой слизи или слюне… рычание вместо слов… Разве это можно забыть?! Но Саяпины старались. Чаншунь их ненавидел и… жалел. Понимал, что они относятся к нему со всей душой, потому что – хорошие люди. И знал, что сын и внук того же деда Кузьмы отправились в Китай – и не торговать, а убивать китайцев. Но дед их тоже любит и считает очень хорошими. Чаншунь всегда удивлялся, как тесно связаны между собой человеческие добро и зло, как вдруг, в силу обстоятельств, они меняют своё обличье – добро становится злом и наоборот. Недаром древние мудрецы заметили это и создали Школу Тёмного и Светлого начал, инь ян цзя. Чаншуню очень хотелось погрузиться в изучение этой философии, но цепь событий сначала в России, затем в Китае, опутав, увлекла его в историю, и вот он, полковник Революционной армии, умирает теперь в кустах, как побитый каменьями бродяга.

Он собрал все силы, стиснул зубы и перевернулся на живот. Боль, хлестнувшая по спине, отозвалась звоном в голове. Затем он услышал хруст и чавканье – кто-то что-то ел! Осторожно поднял голову и упёрся взглядом в бородатую белую морду с большими блестящими глазами. Морда жевала траву, стебли свисали из пасти.

– Катька! – сказал Чаншунь и заплакал. – Моя Катька!

– Бе-е… бе-е… – сказала коза.

В вечерней тишине её блеянье разнеслось далеко и сразу же ответно послышался зовущий женский голос:

– Байсюэ![37] Байсюэ!

Коза повернула голову на призыв и громко заблеяла, но с места не сдвинулась. Она словно звала на помощь. Женщина шла на её голос, постепенно приближаясь. Чаншунь слышал, как она сердито ворчала, обходя оставшиеся следы сражения:

– Намусорили тут – ни пройти, ни проехать… Вояки!

– Помогите! – выкрикнул он из последних сил.

Это ему показалось, что выкрикнул, – на самом деле выдохнул громким шёпотом, Белоснежка блеяла гораздо громче.

– Ой, живой! – охнула женщина, подойдя совсем близко. Наклонилась и тронула Чаншуня за плечо: – Ты чей, солдатик?

– Революционная армия, – просипел Чаншунь.

Силы оставили его, он упал головой в траву и потерял сознание. И уже не слышал и не видел, как женщина пошла за подмогой. Она пыталась увести козу, но та упёрлась и не желала двигаться с места. И стояла возле Чаншуня как белый ориентир до тех пор, пока не пришли крестьяне с тележкой и не повезли раненого в деревню.

Очнувшись, Чаншунь обнаружил, что лежит на кане в чистом белье, а в маленькое окошко заглядывает солнце. Пошевелился и не почувствовал острой боли; остаточная была, тупая, тянущая, но совсем не та, что терзала вечером. Осторожно ощупал тело под рубахой – от груди до пояса оно было туго забинтовано грубоватой на ощупь тканью. Ясно: над его ранением основательно потрудились и, похоже, не безрезультатно. Но – кто? В той безвестной деревушке, возле которой произошёл его бесславный бой, вряд ли мог найтись профессиональный врач – скорей всего, знахарь или целитель из монахов. В конце концов это совершенно неважно – была бы польза, а польза несомненно была, потому что организм яростно потребовал пищи и питья. Чаншунь даже застонал от спазма в животе, и в комнате тотчас появилась девушка – совсем юная, почти девочка, в белых полотняных штанах и свободной полотняной рубашке, в разрезе которой Чаншунь увидел – когда она наклонилась над ним – маленькую грудь с торчащими сосками. Ему стало неловко, словно совершил постыдный поступок, и он прикрыл глаза.