Станислав Федотов – Выше неба не будешь (страница 24)

– Я тоже скучал. – Сяопин не ожидал такого напора, да ещё с явным интимным подтекстом, смутился и заспешил: – Извини, Мэйлань, я что-то устал, мне надо отдохнуть.

Девушка растерялась, вся её решительность испарилась, и она отступила, пробормотав:

– Ну, если устал, иди отдыхай.

Сяопин поздоровался с Фэнсянь и скрылся в комнате, которая была предоставлена в его распоряжение. Там упал на кровать, лицом в подушку, кровь стучала в висках: «Дурак! Какой же ты дурак! Дурак и трус! Она к тебе со всей душой, а ты… Ничтожество!»

Мэйлань вернулась к сестре на кухню и села за стол. Фэнсянь поставила перед ней тарелку, полную фуши – это соевые бобы с мясом и овощами, – ласково погладила по голове и села напротив. Мэйлань залилась слезами:

– За что?! Почему он так со мной?!

– Успокойся, Мэй, – сказала Фэнсянь, с нежностью глядя на сестру. – Ничего плохого он тебе не сказал – просто устал человек, а ты на него, как вихрь, налетела. Он и так лишний шаг ступить стесняется. Подойдёшь потом к нему, извинишься.

– Я? – Мэйлань подняла голову, слёзы моментально высохли. – Почему я? Это он должен извиниться!

– Цветок не распустится – плод не завяжется[30], – загадочно сказала Фэнсянь.

– О чём ты? – удивилась Мэйлань.

– Подумай о себе, прежде чем судить других[31]. Подумай хорошенько.

– Что ты меня пословицами кормишь?! – рассердилась Мэйлань. – Я же филолог!

– А ты фуши не ешь – вот и кормлю, – засмеялась сестра.

– Ну, знаешь, в бумагу огонь не завернешь![32]

– Тебя, значит, огонь одолевает? Только знай: в морозную погоду и огонь холоден[33].

– Да ну тебя! – совсем рассердилась Мэйлань, вскочила и убежала в свою комнату.

Фэнсянь покачала головой и снова взялась за книгу, всю обложку которой занимали иероглифы 中国谚语和俗语[34].

Мэйлань не могла уснуть. Ей не давали покоя слова сестры про холодный огонь. Какой же он холодный, если тело волнами окатывает жар, а лицо просто обжигает ладони?! И глаза Сяопина, прекрасные голубовато-зелёные русские глаза, до смешного испуганно-растерянные в тот момент, когда она сказала, что соскучилась, не перестают притягивать и мучить! Как он там, спит, наверное? Да разве это возможно – спать, когда она места себе не находит?!

Мэйлань встала и, как была, в шёлковой ночной рубашке на голое тело, вышла из комнаты в коридор. В квартире стояла плотная, казалось, непроницаемая тишина. В конце коридора было окно, выходящее на улицу, но и оттуда не доносилось ни звука: город спал мёртвым сном. Окно слабо светилось отдалённым светом, который висел в коридоре мерцающей кисеёй, придавая ему готический вид. Только привидения не хватает, подумала Мэйлань, и, словно уловив её мысль, в коридор бесшумно открылась дверь – это была дверь комнаты Сяопина. Девушка едва не вскрикнула, увидев в проёме двери белую фигуру, но в следующую секунду оказалась в объятиях и потеряла всякую связь с реальностью.

Очнулась она от лёгких, ласкающих прикосновений горячих губ: Сяопин целовал её ноги. Она лежала на кровати – похоже, не на своей, – а он целовал ей колени, осторожно приподнимая край рубашки. Ей было так приятно, что не хотелось двигаться, она всем сердцем желала, чтобы это наслаждение длилось и длилось, и боялась спугнуть Сяопина, который, хоть и робко, и медленно, продолжал продвигаться с поцелуями выше и выше. Так он и до утра не доберётся до главного, лениво подумала Мэйлань, и мысль эта была настолько неожиданна и реалистична, что пронизала её, как током. Она приподнялась на локтях, и Сяопин мгновенно отпрянул. Испугался, почему-то удовлетворённо подумала она, и ей стало смешно от этой удовлетворённости. Вдруг вспомнилась перестрелка с сестрой пословицами и «холодный огонь» по отношению к Сяопину, и, словно призыв к действию, пришла на ум ещё одна поговорка: «Без огня хворост не загорится». Огня-то в достатке, а как «разжигать хворост», она не знала. Знает ли Сяопин? Скорее всего, нет. Хорошо было Фэнсянь – у Сяосуна наверняка опыт имелся, а она, Мэй, совсем глупая, постеснялась у сестры спросить. Вот и выкручивайся, как сумеешь.

«Дорога в тысячу ли начинается с первого шага». Чёрт бы побрал эти пословицы-поговорки, но как же они мудры!

Мэйлань решительно сняла рубашку и сказала громким шёпотом Сяопину, стоявшему столбом возле кровати:

– Иди ко мне.

21

Год девятнадцатый пролетел для Ивана Саяпина в рейдах, как в угаре. Сотню бросали по области из конца в конец: мелкие отряды партизан сжигали мосты, разбирали рельсы, даже пускали под откос военные эшелоны и бронепоезда. Крупные – а это были объединения, называвшие себя партизанскими армиями, – вступали в бои с оккупантами и белогвардейцами и, бывало, одерживали победы.

В борьбе с ними главной силой, разумеется, были японские войска, оснащённые пулемётами и полевой артиллерией, – белые же, вот как сотня Саяпина, считались вспомогательными. Хотя они иногда свирепствовали хуже оккупантов. Саяпин беспредела не допускал, баб и детишек жалел, с мужской частью мятежного населения разбирался по справедливости. Из-за этого бывали стычки с начальством, ему вменяли в вину мягкотелость и даже потворство повстанцам, грозили отстранением от командования сотней, но карать не решались: всё-таки командиром он был отменным.

Домой Иван заявлялся всегда неожиданно, как правило, вечером – зверски усталый, исхудавший, грязный, в пропотевшей одежде. Заходил во двор, ведя Воронка в поводу, ставил его в завòдне к кормушке с овсом и сеном и шёл в дом, тяжело ступая, похлёстывая нагайкой по сапогу. Распахнув дверь, вырастал на пороге и говорил всегда одно и то же:

– Здорово живёте!

Так было и на этот раз.

– Тятя! Тятя!

Кузя и Федя, и даже четырёхлетняя Маня бросились к отцу, облепили его; Настя с годовалой Оленькой стояла у печи, улыбалась, а по щекам текли слёзы.

– Ну, чё ты, чё? – обнял жену Иван. – Живой же, непораненый. А ты кажную встречу слёзы льёшь.

– Это с радости, что с войны вернулся. Кто-то ведь и не возвращается…

Иван помрачнел. Что правда, то правда: раз от разу сотня не досчитывалась казаков, а пополнение брать неоткуда. Вот и последний долгий рейд под Желтоярово, где состоялся жестокий бой с большим отрядом партизан, стоил жизни пяти казакам. Партизаны отступили, но он понимал, что победа эта временная. У него было предчувствие, что скоро закончится его боевая жизнь, и не знал, радоваться этому или печалиться. Склонялся к тому, чтобы радоваться: устал скакать, стрелять и шашкой размахивать – ладно бы иноземному врагу жизнь укорачивать, а то ведь своему брату амурскому, казаку да крестьянину. Что он, твой брат, права не имеет свою жизнь по своему хотению устраивать? Ты ведь тоже не желаешь под кого-то подстраиваться, под тех же большевиков.

Обнял Иван и Елену с детьми, сидящими за ужином. Кати не было, она сказала, что опасается потерять жильё, и уехала с Валюшкой в Бочкарёво. Правда, и Елена и Настя решили, что там ей проще встречаться с мужем, который вообще стал редко заезжать в Благовещенск, проводя какую-то странную «связную» работу. Елена, зная об участии Ильи в подавлении гамовского выступления, подозревала, что он связывает партизанские отряды, но Настю и Катю в свои подозрения посвящать не стала. Ей хватало горестных размышлений об исчезновении Павла: как ушёл с Сяосуном на морозном рассвете, так и пропал. Однако сердце подсказывало: жив её любимый, рано или поздно вернётся.

Ночью, после ненасытных ласк, утомлённая Настя, положив голову на широкую грудь мужа, спросила вполголоса:

– Кузя тебе ничего не говорил?

– А должон был? – Иван, истосковавшийся по мягкому податливому, стремящемуся навстречу ласкам, телу жены, подумывал, не повторить ли всё, только что бывшее, и не уловил тревоги, проскользнувшей в её словах.

– Кузя хочет стать священником, – сказала Настя.

– Что?! Священником?!

Иван так резко приподнялся, что Настя упала поперёк его тела и смотрела на него испуганно снизу вверх. Свет ночника застрял в его рыжей бороде, как бы освещая её изнутри.

– Он же всё время просился в мою сотню! – уже спокойней, но всё-таки возбуждённо продолжал Иван. – Я ему сказал: вот будет девятнадцать – возьму. А он вишь куда нацелился – в священники! С чего вдруг?

Иван снова опустился на подушки, Настя легла рядом.

– Он повадился в церковь, к отцу Никодиму, в хоре у него поёт, – сказала она. – Такой голосистый! В епархиальную школу собрался, в Харбин.

– Такой бугаёк – и в попы! С ума сойти! Как же это я упустил?!

– Ты ж из похода – в поход! Это я виновата!

– Ты – баба, какой с тебя спрос? Дети сыты-здоровы, скотина накормлена, дома порядок – вот и весь ваш уклад. Ну, ещё за девками пригляд, чтоб раньше времени в подолé не принесли, а парни – под крылом отцовым. Поговорю завтра с ним.

– Ты уж, Ванечка, его не сильничай, – попросила Настя. – Норов у него ваш, саяпинский, – упёртый до невозможности! Не хочет он воевать – и не надо. Дед Кузьма воевал, Фёдор Кузьмич воевал, ты, вон, без глаза…

– Казак – человек военный, – жёстко сказал Иван. – Это не обсуждается. Не хочешь воевать – уходи из сословия!

– Ну, и чё? Паша вон вышел – так чё, от этого хужее стал? Еленка на него не надышится, а он на неё. Про детей и не говорю! Для семьи главное не война, а любовь.

– Ишь как разговорилась! – удивился Иван. – Тебе чё, любови не хватает?