Станислав Федотов – Выше неба не будешь (страница 21)

За кухонным столом все не умещались, поэтому сперва покормили детей, а их в общем семействе было восьмеро, включая годовичков Оленьку Саяпину и Валюшку Паршину, которые уже ели самостоятельно. Потом за стол уселись взрослые – три отца и три матери, Иван достал осьмериковый штоф[25] «Амурской очищенной», разлил по стопкам, сверкнул одиноким глазом:

– Ну, рòдные мои, будем здоровы!

Чокнулись, опрокинули и только занюхали аржаниной, как раздался стук, и входная дверь отворилась, впустив клубок морозного воздуха.

– Мир дому сему! – возгласил пришедший.

– Сам Гамов пожаловал! – провозгласил Илья.

Иван вышел из-за стола навстречу:

– Иван Михайлович! Проходи, дорогой, гостем будешь!

После того как Гамов на очередном Большом круге Амурского войска отказался быть атаманом («по состоянию здоровья»), отношения между друзьями детства резко улучшились. Когда-то, в давние-предавние годы они то ходили, обняв друг друга за плечи, то дрались «до первой крови», а нередко и дольше, пока не разнимали взрослые. Теперь встречались в редкие часы приезда Ивана Саяпина из бесчисленных рейдов против партизан, так что приход Гамова в столь поздний час никого не удивил, кроме, пожалуй, Павла Черныха, которого увёз буквально из-под расстрела Илья Паршин. Гамов тоже явно удивился, увидев за столом политического противника, однако поздоровался, протянув руку, и Павел не смог её не пожать. При виде этого довольно заулыбался Илья и потеплел насторожённый взгляд Ивана. Елена тоже облегчённо вздохнула.

Гамов разделся и выставил на стол две бутылки коньяка «Шустов», а с ними выложил хороший кусок копчёного кабаньего окорока, вызвав общий восторженный вздох:

– Ох, как прежней жизнью потянуло!

Елена бросилась нарезать окорок.

– Наскрёб по сусекам, – открыв бутылку и наполняя стопки, сказал Гамов. – Прощальный привет.

– Почто прощальный? – спросил Иван. – Уезжаешь, ли чё ли?

– Уезжаю, – кивнул бывший атаман. – В Харбин. Хочу учителем работать на КВЖД. Генерал Хорват говорил, что учителей не хватает, а это ж моя профессия. Люблю, знаете ли, ребятишек учить.

– А чё не у нас?

– У нас, оказывается, мест нет. Последние заняли сын Матюшенского с женой.

– А кто таков Матюшенский? – спросил Илья. Павел с Иваном переглянулись, пожав плечами, и у женщин в глазах был тот же вопрос.

– Вы Седого не знаете? – удивился Гамов. – Его ж в Благовещенске каждая собака знает. Газету держал – «Благовещенское утро»!

– Слыхать – слышали, а газеты у нас дед Кузьма читал, – Иван перекрестился на образа в красном углу.

– Да Бог с ним, с Матюшенским, и детьми его, – Гамов поднял стопку. – Помянем Кузьму Потаповича, Фёдора с Ариной и всех павших за правое дело.

Все встали, выпили, не чокаясь, и перекрестились. Гамов сразу налил ещё по одной.

– А теперь – во здравие ныне живущих и наше с вами здоровье!

– Э-эх, славно! – воскликнул Илья. – Будто с горки на саночках прокатилось.

Все одобрительно засмеялись и принялись за нехитрую снедь.

За столом место для Ивана Михайловича выпало рядом с Павлом.

– Гляжу: ты тоже крестишься, – сказал Гамов, аппетитно поглощая варёную картошку с квашеной капустой, политой постным маслом. – Большевики ведь Бога отрицают.

– Я – не большевик, – спокойно ответил Павел. – И в Бога я верю. В справедливого Бога. В того, который в душе всякого честного человека.

– Выходит, меня ты не считаешь честным человеком?

– С чего ты взял?

– Ну, ты ж в прошлом марте воевал против нас. В крови нас топил. А ведь мы, когда пошли против советов, ни одного большевика пальцем не тронули. В тюрьму определили – это да, по просьбе того же Мухина, чтобы защитить от разъярённых людей, но не то, чтобы расстрелять, не ударили ни одного. А вы что сделали с благовещенцами?! Для вас весь город был мятежным, значит, к стенке его! Это – честно? Это – справедливо?!

Гамов говорил вполголоса, но в словах его было столько боли и гнева, что Павла взяла оторопь, и он в который раз задумался, на чьей стороне правда. Однако спросил:

– А чё ж ты от своей правды в кусты сигаешь? «По состоянию здоровья» отмазался, а сам здоров, навроде марала. Партизан испужался?

Гамов покрутил головой и усмехнулся:

– Удивляюсь, с чего это народ так за большевиками пошёл. Мы самоуправление даём, а он отпихивается и в красное ярмо голову суёт. Да, царская власть была не сахар, так и советская не мёд. Ох, отыграется она на казаках, ежели победит! Нас же бешеными псами самодержавия называют, а с бешеными псами что делают? Правильно, пристреливают. Погоди, они с вашей помощью в силу войдут, а потом на костях ваших спляшут.

Павла охватила злость: тоже нашёлся ясновидящий!

– Народ не за большевиками пошёл, а супротив иноземного зверья и вас, которые на землю нашу это зверьё призвали, – осипшим от злости голосом выговорил он. – С большевиками потом разберётся и – будь уверен! – в новое ярмо голову совать не будет.

– Поживём – увидим, – снова усмехнулся, на этот раз с явной грустью, Гамов и повернулся к остальным сидящим за столом. – Ну, мне пора и честь знать. Прощевайте, дорогие мои!

Иван торопливо наполнил стопки. Выпили стоя, все, кроме Павла. Тот остался сидеть перед полной стопкой.

Гамов похлопал его по плечу и пошёл одеваться. Иван с Ильёй проводили гостя до дверей. Женщины и Павел остались за столом.

Хлопнула входная дверь, казаки вернулись к столу с волной холодного воздуха – продолжить вечерять. Одна бутылка коньяка осталась нераспечатанной, Иван подал её сестре – спрячь! – и налил всем «Амурской очищенной». Павел перелил коньяк из своей стопки в гамовскую и тоже налил себе водки.

– Об чём говорили? – спросил Иван.

Павел пожал плечами и опрокинул водку в рот. Зажевал калбой. Вопросов к нему больше не было.

Рано утром, едва лишь засинел восточный край неба, в дверь постучали. Павел с Еленой спали на кровати бабушки Тани, на кухне, за занавеской. Елена проснулась, растолкала мужа:

– Посмотри, кто там.

– Да кого принесёт в такую рань? – зевнул Павел. – Видать, послышалось.

– А вдруг за тобой пришли?! Гамов – ещё та сволота!

И, словно в подтверждение, стук раздался снова – правда не требовательно-властный, как стучат пришедшие с обыском или арестом, а спокойно-аккуратный, можно сказать, просительный.

Павел зажёг лампу, открыл дверь и вздрогнул: перед ним стоял Сяосун – в пимах, борчатке и собачьем треухе.

– Собирайся, – вместо приветствия сказал нежданный гость, входя в дом. – Уходим на тот берег. Лю Чжэнь доставит нас до Халасу или Бухэду, а там доберёмся до Забайкалья. В Верхнеудинске Краснощёков, он, я уверен, поможет.

– А я тебе зачем?

– Только что белые и японцы расстреляли и зарубили саблями двадцать большевиков, сидевших в тюрьме. Я не успел им помочь. Утром могут прийти за тобой.

Елена натянула юбку, прикрыла плечи шалью и вышла в кухню.

– Ни-хао, Сяосун, – поздоровалась так, словно виделись совсем недавно. Сяосун кивнул, он так и стоял у двери. – Проходи, гостем будешь.

– Не время гостевать, Елена. Собери мужа в дорогу.

– Надолго? – деловито спросила Елена, привыкшая к частым и продолжительным отлучкам Павла.

– Не знаю. Живы будем – вернёмся.

19

Студенты второго курса филологического факультета Национального пекинского университета были взбудоражены сверх всякой меры. Возбудил всех слух, что второкурсников не возьмут на всеобщую студенческую демонстрацию, назначенную на 4 мая. Дело в том, что 1 мая откуда-то стало известно, будто бы Япония на Версальской мирной конференции по окончанию мировой войны собирается предъявить права на германские владения в провинции Шаньдун, а это означало не что иное, как начало новой, теперь уже японской, колонизации Китая. Каждому образованному китайцу была известна хищная натура японской военщины: у всех перед глазами была судьба оккупированной Кореи. Десятки тысяч корейцев бежали в Китай, Россию, Вьетнам, Соединённые Штаты. Информация о Версале сработала как запал мощной бомбы. Собрание представителей университетов Пекина решило выйти на площадь Тяньаньмэнь и потребовать от Бэйянского правительства не подписывать версальский договор. Заодно решили попробовать изгнать из правительства двух министров и дипломата, запятнавших себя сотрудничеством с японцами: Цао Жулина, министра транспорта, Лу Цзунъю, министра валюты и посла Китая в Японии Чжан Цзунсяна.

Оскорблённые недоверием старших товарищей второкурсники отправили в Собрание представителей делегацию во главе с Ван Сяопином. Рыжекудрый парень был на курсе самым активным, к тому же разбирался в марксизме и много знал о революции в России, которой интересовалась вся молодёжь. А рыжинá его не только не удивляла, потому что многие знали, что отцом Сяопина был русский, но и породила среди парней моду красить волосы в такой же цвет. Не в подражание Сяопину – просто это нравилось девушкам. Одна из них, Пань Мэйлань, постоянно вертелась возле Сяопина и даже сама покрасилась, но не в рыжий, а в золотистый цвет, что привело Сяопина в восторг, и его чувства к ней из дружеских сразу же перепрыгнули во влюблённость. Мэйлань тоже стала членом делегации.

Кстати сказать, Сяопин не захотел воспользоваться приглашением тётушки Фэйсянь жить у неё и ни разу не был в гостях. Во-первых, потому, что получил место в общежитии, а во-вторых, просто постеснялся. А может, наоборот: сначала постеснялся, а потом добился места в общежитии. В общем, даже не знал, где её дом.