Станислав Федотов – Дорога в 1000 ли (страница 33)

…Кузьма вышел к дороге и остановился, не веря своим глазам. Сердце на мгновение замерло, словно уколотое, а потом застучало часто-часто. Спину ополоснуло холодным липким потом. Но Кузьму потрясли не разбросанные по обочинам узлы и отдельные вещи, в которых копошились мародёры, выбирая что получше, а человеческие останки возле этих узлов. Именно останки, потому что назвать порубленные тела просто трупами он бы не смог. Их было много, очень много, но даже если был бы всего один – и тот кричал бы, вопил о чудовищном убийстве ни в чём не повинного безоружного человека. Кузьма почти всю свою жизнь, начиная с записи в казаки из горнозаводских рабочих, видел смерть, что называется, в лицо – терял товарищей в боях с англичанами и французами, в схватках с контрабандистами и хунхузами; бывал на волосок от гибели и сам убивал, стреляя и рубясь шашкой против маньчжурского меча, но никогда бы не поднял руку на слабого и беззащитного. Он думал, что все русские такие же, как он, но сейчас глядел на равнодушных мародёров, пинающих между делом подвернувшуюся отрубленную руку или ногу, и думал: «Господи Боже, неужто я с ними одной крови?» Пожалел, что послушал Арину и оставил шашку – она бы сейчас ох как пригодилась! – и пошёл к стервятникам.

– Вы что же творите, варначьё?! Что ж вы Расею-матушку позорите?!

Он схватил первого попавшегося, явно пристанского грузчика, за ворот рубахи-косоворотки. Тот вывернулся, рубаха затрещала, и Кузьма невольно его выпустил. Грузчик отступил на шаг, коротко двинул рукой, и тяжёлый, как кувалда, кулак врубился Кузьме между рёбер. Перехватило дыхание, дед пошатнулся, но устоял. Грузчик больше бить не стал, поглядел удивлённо:

– Крепок, однако. Шёл бы ты, говнушка[28], отцеда. – И вдруг насторожился, приложил к уху широкую ладонь. – Никак стреляют? Да-а! Каюк косыгам!

Издалека, и верно, донеслись щелчки выстрелов. И шум, похожий на крики множества людей.

Кузьма ещё подышал маленько, приходя в себя, и побрёл по дороге в сторону посёлка. Быстрей не мог: после удара в груди что-то хлюпало, и ноги подгибались. По-хорошему, надо бы вернуться, но Кузьма не мог себя заставить: он должен, должен всё увидеть до конца. Ежели не смог защитить друзей, то хотя бы осенить Божьим знамением их последний путь. И неважно, что нехристи, – среди них новокрещёная Евсевия, может, Бог её спасёт, а с ней и кого другого…

Крики и выстрелы становились громче. Кузьма подумал, что идти совсем недалеко, что вот-вот, за ближайшим поворотом, ему откроется картина страшного… нет не Суда, а Беспредела. Страшного Беспредела!

Он дошёл и ему открылось.

Низкий, пологий берег Амура усыпан мёртвыми телами китайцев. Одни застрелены, другие зарублены, у третьих дубинами раскроены головы… А по краю – те, чьими руками совершено это сатанинское деяние, – казаки с винтовками, новобранцы с топорами, обыватели-добровольцы с дубинами…

Внутри у деда всё заледенело. Он остановился возле вроде бы знакомого немолодого грузного казака, не в силах слово молвить. Тот даже не оглянулся, смотрел на реку. И Кузьма стал смотреть. Что ещё оставалось делать?!

Амур здесь неширок, саженей сто, сто пятьдесят. В воде по колено, по пояс переминаются несколько человек, не решаясь двигаться дальше, – видимо, не умеют плавать. Оглядываются на берег, кто-то крестится, видно, христианская душа. По ним не стреляют, загнали и ждут казаки, что же – дальше.

Кто-то пытается переплыть – над мелкими волнами виднеются чёрные головы, медленно двигающиеся к другому берегу. Молодая семейная пара… привязали на спину малолетних детей и поплыли, но сил хватило лишь до середины реки: там как-то сразу вместе окунулись и больше не показывались. Несколько десятков человек всё же переплыли, вылезли на сушу, но там поджидали соотечественники в серых рубахах с копьями и мечами, скорее всего, повстанцы, ихэтуани. Они окружили спасшихся, через несколько минут разделили их на две части, одну группу погнали в сторону Сахаляна, а с другой разделались быстро: несколько ударов мечами и копьями – и вернувшихся на родину не стало.

– Их там посчитали за предателей, – сказал казак возле Кузьмы, и тот узнал верхнеблаговещенского атамана Номоконова. – Тьфу, ироды!

– А наши – лучше? – буркнул дед.

Номоконов оглянулся, узнал, кивнул.

– Они первые начали, вот народ и озверел, – виновато сказал он. – Я пробовал остановить – куды там!

Кузьме показалось, что видит плывущих Ванов – три головы, одна явно женская, держались рядом и удалялись по течению, постепенно приближаясь к своему берегу. Выйдут у Сахаляна, подумал дед, и правильно сделают. Смешаются с местными, затеряются.

Какому-то казаку с винтовкой надоело ждать, пока оставшиеся возле берега отправятся к своим, – он выстрелил, и человек в воде упал. Его поддержали: загремели выстрелы почти в упор и с каждым из них количество стоявших уменьшалось. Они не поворачивались лицом к убийцам – падали и не тонули, а покачивались на мелких волнах.

– Отставить, не стрелять! – захрипел дед и рванулся остановить беспредел.

Номоконов перехватил его:

– Всё, Кузьма Потапович, всё! Ничего не исправишь.

– Стой! – раздался неожиданный не крик даже, а вопль. – Стойте!..

Молодой новобранец бросил топор, метнулся к реке и, схватив за ворот куртки, потащил на берег единственного оставшегося, небольшого человечка. Им оказался мальчишка лет десяти. Он вырывался, визжал, закрывал лицо руками – наверное, боялся, что зарубят. Новобранец держал крепко.

Кузьма отпихнул атамана, подошёл к китайчонку, положил ладонь ему на чёрную, как смоль, голову. Несколько раз сжал пальцы – мальчишка затих, съёжился, руки бессильно упали вдоль тела. Новобранец поддерживал его под руки. Дед отнял руку от волос мальчугана, и все ахнули: голова его стала пегой от внезапной седины.

– Ох ты, Господи! – только и сказал Кузьма. Он повернулся к Номоконову: – Отдай его мне. Я испрошу у генерала охранную бумагу.

– Бери, – пожал плечами атаман.

Кузьма нёс парнишку на руках – худенькое тельце казалось совсем невесомым. Дед ступал прямо и твёрдо: ноги, совсем недавно еле-еле его державшие, вновь обрели силу и уверенность. Хоть одного спасу и сохраню, думал он, будет ещё один внук. Ваньке товарищ.

29

В тот же день избиение постигло вторую группу китайцев в Благовещенске. С нелегкой руки пристава Шабанова, то ли не понявшего, то ли намеренно исказившего приказ полицеймейстера, то ли просто поленившегося искать средства переправы, по всем прибрежным станицам и деревням пролетело известие: «Китайцев приказано уничтожать». Что и было принято к исполнению всеми более или менее начальствующими фигурами. Способ «переправы» они считали установленным самим военным губернатором.

Правда, у некоторых атаманов и старост возникали сомнения. Атаман Поярковой станицы Коренев попросил у войскового правления пояснения, как следует переправлять собранных китайцев, в количестве 85 человек, на что получил от председателя правления полковника Волковинского раздражённый ответ: «…когда сказано уничтожить их, то и следует уничтожить без рассуждения». Такой же приказ получили атаманы Кумарской и Черняевской станиц. То же самое происходило и в деревнях, особенно в районе Маньчжурского клина. Там крестьяне свирепствовали из зависти: слишком хорошо хозяйствовали иноплеменники. Убивали китайцев и на приисках. Причём часто с примитивной целью грабежа, пользуясь царившей безнаказанностью.

Только атаманы Албазина, Джалинды, Игнашина, Маркова не запятнали себя кровью невинных людей: китайцев переправили на лодках, не посягнув ни на жизнь их, ни на имущество.

Убитых в Верхне-Благовещенском, а затем и в других станицах, выбрасывали в Амур, и с 4 июля по реке поплыли трупы. Их было так много, что они забивались под колёса пароходов, застревали на отмелях, попадали в сети рыбаков. Специально назначенные люди проверяли берега и шестами отталкивали прибитые течением тела. И они плыли дальше, жуткие жертвы и свидетели безумия, порождённого страхом войны.

Губернатор вернулся в Благовещенск из-за Зеи вечером 5 июля – он организовывал отпор китайскому десанту из Айгуна. В ночь на среду не менее пяти тысяч маньчжур переправились на лодках через Амур и внезапно атаковали обоз, следовавший из поста № 1 на пост № 2. Обоз сопровождали крестьянские дружинники во главе с полицейским приставом Мищенко. Пристав струсил и развернул обоз к городу, дружина недолго отстреливалась, потом побежала. Бегство захватило и пост № 1. Полуодетые солдаты и казачья сотня с двумя орудиями отступали в беспорядке до самого перевоза через Зею. Здесь их остановил отряд с четырьмя орудиями, посланный в срочном порядке губернатором. Командир отряда казачий полковник Печёнкин восстановил порядок и повёл солдат и казаков в контрнаступление. Маньчжуры были рассеяны, пост № 1 найден сожжённым.

Дежурный офицер встретил командующего неприятной телеграммой от военного министра Куропаткина: «Надеюсь, что по сбору необходимых сил и средств вы проявите со всеми вверенными вам чинами огромную энергию к полному поражению китайцев. Этим вы изгладите тяжелое и невыгодное впечатление, результат незнакомства вашего с тем, что происходит на другом берегу Амура против Благовещенска».