Станислав Федотов – Дорога в 1000 ли (страница 17)

– Уважаемый личжэн, русские хотят побыстрее уйти из Сяохаоцзы, чтобы не доставлять лишнего неудобства для местного населения. Для этого нам нужны повозки, много повозок. Мы просим вас, уважаемый личжэн, распорядиться, чтобы жители общины дали повозки. Хозяева могут пойти с нами возницами; потом они вернутся обратно. У нас нет денег, чтобы им заплатить, но каждый возница получит в виде платы ту лошадь, которая будет тянуть его повозку.

От такой длинной речи, для которой, к тому же, приходилось подбирать слова, Фёдор несколько раз облился потом.

Личжэн слушал с непроницаемым лицом и неторопливо обмахивался веером, но на последних словах Саяпина оживился и свернул веер.

– А что получу я за такое указание? – спросил он без ритуальных обиняков. Его совершенно не смущало, что Китай находится в состоянии войны с Россией, а он принимает в присутственном месте врага.

– Вы, уважаемый личжэн, уже сейчас получите отличного коня, который ждёт у входа в ваш дом.

Фёдор вздохнул с облегчением: главное было сказано, оставалось ждать. Но ждать пришлось недолго: личжэн довольно живо поднялся с кресла и устремился мимо Саяпина к выходу. Старейшины как по команде повернули головы ему вслед, а сотник вытер оставшийся пот и пошёл за ним.

Подарок личжэну понравился. Он дважды обошёл коня, огладил бока, пропустил сквозь пальцы волосы гривы и повернулся к ожидавшему результата Саяпину:

– К концу дня вы получите сорок повозок с возницами. Но такому коню нужна хорошая кобыла, не то он заскучает и умрёт.

А у тебя, сукин сын, губа не дура, подумал Фёдор. Ну, коли ты напрямую, то и я напрямую.

– Кобыла найдётся, когда мы получим повозки. И не вздумайте звать ихэтуаней. Мы им всыплем, как следует, но и вам, уважаемый личжэн, – произнёс Фёдор сквозь зубы, – не поздоровится.

Личжэн кивнул, соглашаясь. Лицо его по-прежнему ничего не выражало, лишь в узких глазах промелькнул огонёк – то ли припрятанной ненависти, то ли злобной радости: русские-то уходят!

Ранним утром следующего дня, 28 июня, на дорогу к поселению и станции Ламадяньцзы выступил караван из сорока семи повозок, управляемых китайцами в соломенных шляпах. Семь повозок раздобыл Лю Чжэнь с товарищами. На повозках горками лежали тюки с вещами и сидели старики, женщины и дети. Мужчины шли пешком, гражданские и стражники вперемешку. Голову и хвост каравана охраняли верховые казаки. В голове их было больше, там находился сотник, который раз за разом отправлял в разведку тройки казаков.

Впереди ждала смертельно опасная неизвестность.

Подобные караваны, большие и малые, шли от станций Сарту, Аньда, Сунь на юго-восток, от Чан-Ту-Фу, Гунчжулин, Яомынь – на север, от Гаолиньцзы, Уцзыми, Сяолинь – на запад, также от многих других путевых посёлков, все двигались к Сунгари. Русский город, рождённый русской железной дорогой на китайской земле, как огромное существо, почуявшее угрозу, втягивал в себя щупальца, чтобы собраться и дать отпор враждебным силам.

14

Цыси снова, уже в третий раз, испытала паническую атаку.

Впервые это случилось во время подготовки переворота, когда на кон была поставлена сама жизнь: оступись кто-нибудь из заговорщиков, пусть даже великие князья или императрица Чжэнь, и казнь линчи[15] была бы обеспечена. Цыси напугали тогда колебания великого князя Цуня, но Гун убедил брата, что отступать поздно, надо идти до конца. И они победили: Цыси получила власть, а с ней – возможности преобразований.

Второй раз паника охватила её от известия о казни Крошки Аня. Главный евнух Ань Дэхай понял, что вдовствующая императрица, лишённая мужской близости, влюбилась в него – а он действительно был строен, красив и, если бы не кастрация, мог бы доставлять женщинам неизъяснимые наслаждения, – и повёл себя нагло, наплевав на все нормы дворцового этикета. Цыань пыталась убедить подругу прекратить это безобразие, но та сочла достаточным отправить любимца в путешествие на юг империи с каким-то незначительным поручением, что явилось грубейшим нарушением дворцовых правил: евнухам было запрещено под страхом смерти покидать столицу. Ань и в поездке повёл себя как высший сановник из круга неприкасаемых. Когда Цыси сообщили об этом, она горестно вздохнула:

– Он потерял голову!

И тогда губернатору провинции, по которой передвигался Ань – он плыл по Великому каналу на роскошном судне – втайне от Цыси был отправлен указ Верховного совета, поддержанный Цыань, немедленно казнить нарушителя. Что и было исполнено путём его обезглавливания.

Цыси в своих покоях рыдала и билась в истерике, но на людях виду не подавала, а через несколько дней назначила нового главного евнуха. Но организаторов расправы над Дэхаем не простила, и спустя некоторое время под благовидным предлогом лишила Гуна поста Великого советника. Цыань же отошла в тень и вскоре умерла, дав повод злопыхателям обвинять Цыси в отравлении подруги.

И вот сейчас, после заседания Верховного совета, – третья атака.

Само заседание было на редкость кратким. Цыси пришла, когда император Гуансюй уже сидел на своём троне, а Великие советники – на подушках, полукругом перед жёлтым занавесом, за которым скрывалось место самой вдовствующей императрицы. О её появлении известил главный евнух; советники поднялись и исполнили ритуал коутоу – встали на колени и коснулись лбом пола.

Цыси испросила у императора разрешения говорить – формально она соблюдала его власть – и сказала:

– Мы должны признать, что фактически находимся в состоянии войны с государствами, чьи войска присутствуют на территории империи, осталось эту войну им объявить и принять соответствующую декларацию. С её текстом вы ознакомлены. Мы предлагаем также объявить, что мятежники ихэтуани сражаются с засильем иностранцев за наши традиционные ценности, мы ценим их героизм и поддерживаем их действия. Есть ли у кого-либо иное мнение или вопросы?

Вопрос задал Великий наставник Вэн Тунхэ:

– Означает ли это, что правительственные войска прекращают борьбу с мятежниками и даже помогают им?

– В настоящий момент именно так, – ответила Цыси.

– Тогда от имени Верховного совета я высказываю единогласное одобрение действиям ваших величеств.

Цыси ожидала чего-то подобного, хотя и не единогласного. Её затрясло. Одно такое заседание сводило к нулю все многолетние усилия по развороту Китая в сторону европейской цивилизации. Никто не хочет что-либо менять. Все рвутся назад, в Средневековье. Там рабство и покорность, но там уютно. Там традиции, там жизнь по суждениям великого Кун Фуцзы, который всё расписал и разложил по полочкам. А что делать?! Ихэтуани в Пекине, их сотни тысяч, надо их использовать.

Цыси в своих покоях ринулась к зеркалу:

– Папа, я боюсь! Я изменила своим принципам!

– Почему?

– Меня вынуждают. Бежавшие заговорщики обливают меня грязью, называют деспотичной развратницей, им почему-то верят.

– Люди чаще верят в плохое. Так было всегда, так будет всегда.

– Они меня поссорили с иностранцами, и те снова затевают интервенцию, а у меня нет сил – приходится опереться на ихэтуаней. Хотя бы временно.

– Ключевое слово – «временно». Обопрись на него. Надо быть гибкой.

– Будет много крови.

– Её уже очень много. Кровь очищает. Через это надо пройти. Кто тебе сказал, что путь в тысячу ли ровный и гладкий? Иногда приходится вернуться. Главное – не потерять направление.

15

Цзинь пришла к бабушке Тане Шлык с необычной просьбой. С той поры, когда её отец Ван Сюймин познакомился с Кузьмой Саяпиным (он тогда сшил деду очень хорошие сапоги) и семьи подружились, девушка частенько захаживала то к Татьяне Михайловне, то к Арине Григорьевне, благо их усадьбы были рядом и от Китайского квартала неподалёку. Заходила одна и с братом Сяосуном. Вместе учились русскому языку, Сяосун что-то мастерил с дедом Кузьмой, Цзинь с Еленкой рукодельничали и болтали, как заветные подружки, а на праздники то Фанфан, то Арина с матерью частенько готовили китайские или русские постряпушки, и тогда все застольничали, как одна большая семья.

На этих встречах и посиделках и родилась любовь Ивана и Цзинь. Они её тщательно скрывали, но взрослые всё замечали и посмеивались над их стараниями таиться: дело молодое, самое время погулять. Только однажды Арина Григорьевна закрылась с мужем наедине в горенке и напрямую спросила:

– Чё с молодыми делать будем, Федя?

– А чё делать? – удивился Фёдор. – Милуются, ну и пущай! Семейство ихнее – доброе! И Цзинь – девка славная!

– Да в том-то и дело, что уже не девка!

– Неужто?! – ещё больше удивился Фёдор. – Ты-то откуль знаешь?

– Бабий глаз не мужицкий – всё примечает.

– Ну и чё с того, что не девка? Мы с тобой тож венца не дожидались, аж в пятнадцать лет слюбилися.

– Дак мы-то русские, крещёные. Да и сызмала бок о бок тёрлися. Вошла бы в положение – повенчались, и вся недолга!

– Ну войдёт Цзинька в положение, тогда и думать будем, чё делать. А пока пущай гуляют.

На том разговор и закончился. Ни Иван, ни Цзинь, ни её родители о нём не знали. Сяосун, смышлёный пятнадцатилетний мальчишка, следил за сестрой, обо всём догадывался, но Иван ему нравился, они вместе ходили на рыбалку, Иван его и сестру научил плавать, поэтому он тоже помалкивал.

И вот Цзинь пришла к бабушке Тане. Попросила её быть крёстной матерью на своих крестинах. Татьяна Михайловна всплеснула руками: