Станислав Федотов – Ближние соседи (страница 44)

К концу дня весь Благовещенск был уже в руках красных, и началось то, что позже некоторые свидетели и исследователи назовут резнёй и массовым грабежом.

Красногвардейцы и те, кто под них подделывался, врывались в дома, лавки и магазины, убивая всех, кто пытался противодействовать, хватая всё маломальски ценное и громя ненужное. Крестьяне, привозившие красным продукты, нагружали подводы и сани мебелью, одеждой, граммофонами с пластинками, посудой и прочими хозяйственными принадлежностями, отправлялись домой и снова возвращались, чтобы продолжить «пир победителей».

Убийства в эти дни стали обыденностью, они пьянили своей безнаказанностью. В домах и во дворах валялись трупы не только мужчин, но и женщин, стариков, детей, убитых чаще всего не пулями, а штыками, ножами и даже простыми вилами. Кровью напитывался мартовский снег, кровь глушила в людях всё человеческое, и наружу лезла звериная натура, обнажая клыки и когти.

Фёдор Иванович Чудаков так её и представлял, эту натуру, в виде клыкастого и когтистого чудовища, с пастью, из которой капала кровавая слюна. Совершенно потерянный, он бродил по городу, и его почему-то никто не трогал: то ли узнавали в нём знаменитого и уважаемого журналиста, то ли своим видом он напоминал городского сумасшедшего, а они тоже как бы под покровительством свыше. Он вернулся домой, где ждали жена Варвара Ипполитовна и шестилетняя Наташа, без единой царапины, но с выжженной дотла душой.

– Варенька, это – Армагеддон! – переступив порог, произнёс Фёдор Иванович голосом, лишённым какой-либо окраски, и упал без сознания.

Варвара Ипполитовна привела мужа в чувство с помощью нашатырного спирта, уложила его на диван. Фёдора Ивановича трясло, он метался, звал на помощь, покрывался испариной, потом затих. Варвара Ипполитовна с Наташей на коленях сидела у него в ногах. Она устала и, кажется, задремала. Очнулась от голоса Фёдора, спокойного и твёрдого.

– Я, Варенька, взглянул сегодня в зеркало и увидел морду зверя. Страшного, кровавого. Это – конец моего пути!

– Мы – с тобой. – Голос Варвары Ипполитовны тоже был спокоен и твёрд. – Я уложу Наточку спать, и мы побудем вдвоём.

– Хорошо.

Днем 1 марта случайно зашедший к Чудаковым журналист нашёл мёртвыми всю семью: самого Фёдора Ивановича, его жену-учительницу Варвару Ипполитовну и шестилетнюю дочку Наташу. Осталась записка: «Ко всем. Прощайте! Уходим от вас честными и чистыми: на наших руках нет крови. Будьте счастливы! Да здравствует разум! Фёдор Чудаков. В.И. Чудакова. 28 февраля 1918 г.»

Благовещенск, сам растерзанный схваткой красных и белых, был потрясён. Талантливейший поэт и сатирик, всю свою недолгую жизнь боровшийся с самодержавием, не принял большевистский переворот и не захотел быть к нему причастным даже косвенно. Похороны семьи Чудаковых собрали сотни людей, превратились в манифестацию против насилия, и большевики, уже крепко взявшие власть в свои руки, не решились ей помешать.

Многие годы спустя никто не может сказать, сколько жертв принесло противостояние красных и белых, особенно разгул погромов, когда город был многократно изнасилован бандами победителей и мародёров и уже никогда не вернулся к прежней жизни. Советские историки насчитали всего 250 убитых и 400 раненых с обеих сторон, а свидетели событий говорят о тысячах трупов, которых собирали и складывали штабелями, без различия белых и красных. Не исключено, что бо́льшую часть погибших унесли воды Зеи и Амура, как за 18 лет до этого – китайцев.

– Прячьтесь! – ворвался в дом Иван. – Все прячьтесь! Красные бандиты идут, никого не жалеют.

Он стоял в дверях, забыв закрыть их за собой, в прихожую змеями вползал холод.

Дед с Фёдором, Арина с Настей и приехавшая в гости Елена сидели на кухне, чаёвничали. Набатное появление Ивана застало их врасплох. Однако не всех.

– Как это прячьтесь?! – вскакивая, рявкнул дед Кузьма. – Али мы не казаки?!

Ноги – по возрасту, всё ж закончил девятый десяток лет – держали уже плохо, но вперевалку онтаки прошёл в горницу, Фёдор – за ним. Сняли со стены, с ковра, шашку и винтовку. Шашка именная, дедова, с надписью «За храбрость», дед и взял её, Фёдор проверил затвор винтовки, пошёл в кладовую за патронами.

– Дети где? – нервно спросил Иван у Насти.

– У нас, – ответила Елена. – Играют.

– Бёгом туда! Спрячьте их и сами спрячьтесь!

– Настюхе только и бегать, – кивнула Елена на выпирающий живот снохи. – Я пойду.

– А ты? – Иван взял жену за плечи, заглянул в глаза, поцеловал: – Иди, лада моя, прячься в подклете. За бочками, за ящиками, сиди тише мыши.

Настя тихо заплакала и ушла. Иван тоже пошёл было в кладовую за своей винтовкой.

– Сынок, а мне что делать? – спросила вслед Арина Григорьевна.

Иван обернулся:

– Ой, мама, прости, задумался и не заметил тебя. Иди с Настей.

– Там двоим не спрятаться. Я уж тут, с вами. – Она грустно улыбнулась: – Я ли не казачка! Мы с твоим отцом в одногодье родились, вместях и помирать будем.

Иван вернулся, обнял её:

– Ну чё ты, родная моя? Мы ещё повоюем.

Арина надела борчатку, они взяли в кладовой оружие (мать – охотничье ружьё, сын – свою винтовку), запаслись патронами и вышли на вечерний двор.

Над городом тут и там рдели дымные облака пожаров, доносились крики и выстрелы. Погром приближался скачками, от дома к дому. До Саяпиных оставалось десять-двенадцать усадеб. Коегде хозяев уже не было, ушли за Амур. Предлагали, кстати, и Саяпиным, но дед отказался наотрез, а сын и внук не стали перечить. Вообще-то все надеялись, что обойдётся: они ни на чьей стороне не участвовали, а нейтральных никто никогда не трогал. А Иван, отправив сестру к детям и наказав хорошенько спрятаться, одновременно и тревожился за их безопасность, и надеялся, что зачастую пустующий после смерти Татьяны Михайловны дом не подвергнется разграблению.

Трое мужчин и одна женщина стояли у ворот и напряжённо вглядывались в сгущающийся сумрак. Одни против надвигающейся мрачной и ужасающей силы. Она не была неведомой, они хорошо знали, кто её порождает и что её питает. Её нельзя было назвать зверской, потому что звери не способны на злобу и ненависть, присущие только человеку, но было одно свойство, всё-таки роднившее человека и дикого зверя-хищника, и свойство это было самое жуткое: кровожадность.

Да, на улицах доселе тихого и мирного города бесчинствовали люди-хищники, пресыщенные кровожадностью. А им пытались противостоять иные – тоже люди, но не желавшие себе благ за чужой счёт, тем более благ на крови. Они понимали, что вряд ли устоят, но отступать не собирались. Не зная, по сути, того, что они – остатки раздавленной беспощадным сапогом беззакония народной законности.

– Чё это? – указал Фёдор вдоль улицы и передёрнул затвор винтовки.

Оттуда, из сумрака, местами окрашенного отсветами пожаров, к ним приближались две упряжки с розвальнями, заполненными вооружёнными людьми в шинелях и рабочих куртках.

– Это наша смертушка, – ответил дед Кузьма. – На всякий случа́й попрощаемся, дети мои.

Они обнялись. В самый раз, потому что упряжки остановились против их ворот, из них вывалились около десятка мужиков с красными повязками на рукавах – повязки кровавились в дальнем свете пожаров. Один из них, здоровый бугай в шинели и папахе с нацепленным на неё большим красным бантом, шагнул к стоящим у ворот, пошатнулся, но удержался на ногах. Выпучил глаза, приглядываясь:

– Ну, и хто тут у нас? Казачки€ царские, псы боярские? Гляньте, товарищи, они ж, ха-ха, как один, рыжие! А чевой-то вышли, поклониться вздумали, оружье сдать? Да хоть на коленях ползайте, мля-а-а, нам похрен! Ого, да тут и баба с ружжом, мужикам на потеху. Бабы казачьи мужичьих слаще! – Он оглянулся на спутников, и те загоготали, довольные шуткой.

– Слаще, говоришь? Тогда держи конфету! – Арина вскинула ружьё.

Грохот выстрела взорвал улицу. Бугая отшвырнуло назад, к саням, на руки подельников. Те не успели ничего понять, как два винтовочных выстрела отправили на снег ещё двух красных.

Фёдор и Иван подхватили под руки деда и мать, скрылись за воротами. Звякнула щеколда, запирая калитку. Вслед им ударили пули, но не смогли пробить лиственничные плахи. Затем в полотно калитки загремели удары винтовочных прикладов. Без толку: лиственница – дерево надёжное.

Саяпины заняли было позицию под навесом заводни, но быстро поняли, что это место не годится для обзора всего фронта обороны, и стали передвигаться по двору в удобных направлениях, не спуская глаз с ворот и ограды по обе их стороны.

Бандиты ломанулись вдоль заплота, видимо, ища подходящее место для перелаза. Фёдор и Иван внимательно следили, напрягая зрение и слух, за их перемещениями. Было новолуние, и если бы не сполохи от пожаров, время от времени озаряющие низкие облака, не было бы видно ни зги. Как раз очередной сполох и позволил засечь попытку перелаза. Вскрики боли и многословная яростная матерщина подтвердили удачность предупредительных выстрелов.

Дед Кузьма маялся без дела и ругался тихо, почти шёпотом, чтобы не привлекать внимания Арины, которая не терпела мужскую «выразительную речь». Она же, будучи сейчас остро напряжена, всё слышала, однако молчала: не это было важным. И первая поняла, что бандиты решили залезть к ним во двор через усадьбу матери.