Станислав Федотов – Ближние соседи (страница 21)

– Прошу помянуть брата. Он был хорошим человеком. Очень хорошим!

Выпили не чокаясь. С минуту молча закусывали. Потом Дмитрий спросил у Марьяны:

– А кто вдова Василия и где она?

– Она китаянка. Сейчас с ребёнком у своего отца на станции Яньтай.

– Я так и знал! – воскликнул Дмитрий. – Помнишь, Паш, я рассказывал тебе? Не случайно Вася пошёл её провожать. Увёз-таки, женился! Уж больно хороша она была, та китаяночка!

– А как её зовут? – насторожился Павел. Ему почему-то вспомнились Цзинь, попытка насилия, и он почувствовал жар в лице.

– Я не помню, – признался товарищ. – Я и видел-то её минут пять, не больше. Марьяна, верно, знает.

Марьяна в это время смотрела на Павла и, видимо, что-то поняла или догадалась, поэтому ответила медленно и неохотно:

– Цзинь её зовут. А сына – Сяопин.

«Саяпин! – ударило в голову Павла. – Ванькин сын, не иначе!»

Еленка сказывала как-то, какая у них была любовь. Он побледнел, сердце гулко стукнуло и сразу испуганно притихло.

«Чего это я испугался? – удивился он. – Никто ж ничего не знает. Слава Богу, Цзинь где-то на юге, и отец её там же. А вот где, интересно, её брат Сяосун?..»

И тут, словно по знаку свыше, прозвенел дверной звонок. Марьяна пошла открывать и вернулась на кухню в сопровождении трёх человек: молодого стройного китайца и двух верзил постарше, один явно русский, белобрысый и голубоглазый, второй то ли монгол, то ли бурят.

Китайца Павел узнал мгновенно: Сяосун! Это что, шутка Господа Бога? Вот ведь только подумал, и самый, пожалуй, смертельный враг тут как тут, собственной персоной. Само собой, ничего хорошего эта встреча не сулила. По тому, как сузились глаза Сяосуна, Павел понял: тот тоже узнал. Да почему бы и не узнать? И десяти лет не прошло после того постыдного события. Подумаешь, бородой оброс.

– Знакомьтесь, – сказала Марьяна. – Это Сяосун, брат Цзинь, и его…

– Не надо, – оборвал её Сяосун. – Я гляжу, интересное общество собралось в доме сестры. Кстати, где она сама? Ещё не приехала? Ну да ладно. Тебя, Марьяна, я не считаю: дочь бабушки Тани, можно сказать, родня, – а с этими двумя следует разобраться. Особенно с этим! – Указательный палец китайца словно воткнулся в Павла.

– Это Павел, муж Еленки Саяпиной, – торопливо сказала Марьяна.

– Вот даже как? Муж Еленки! А просто Пашка – не годится? Да он мизинца её не стоит, пёс шелудивый!

– Ну ты, герой! – взъерошился Павел. – За пса можешь и сам по хвосту получить. Завидно, что Еленка не тебе досталась? Помню, помню, как ты её обхаживал. Да только не для вас, жёлтожопых, русские красавицы. – Павел вскочил, опрокинув табуретку, на которой сидел, и выхватил сзади из-за пояса револьвер. – А ну-ка убирайтесь, пока вас всех не положили.

Спутники Сяосуна набычились, но тот остановил их движением руки.

– Я могу тебе все кости переломать, – сказал он. – Ты и выстрелить не успеешь. Не хочу Марьяну пугать.

– Ишь ты, джентльмен, – обронил негромко Дмитрий. – С Павлом всё ясно. А ко мне какие претензии?

– Достаточно того, что ты с этим… – Сяосун на мгновение замолк, подбирая слово пообидней, но Черных ждать не стал.

Грохнул выстрел. Марьяна могла поклясться, что ствол револьвера Павла был направлен в грудь Сяосуна, однако пуля попала в стоявшего за ним бурята. Тот охнул и осел, перегородив выход из кухни, а Сяосун уже выворачивал руку Черныха с револьвером. С криком боли Павел выронил оружие, китаец поймал его свободной рукой и рукояткой ударил противника в висок. Но Павел упасть не успел, да и Сяосун его не отпустил.

Снова грохнул выстрел, это стрелял Дмитрий из своего «смит-вессона». И снова китаец сумел уклониться, а пуля досталась его второму спутнику. Нажать на курок вторично Дмитрию помешал долетевший издалека – видимо, снизу – полицейский свисток. Вагранов машинально прислушался, и это дало возможность Сяосуну бросить Павла, которым он прикрывался, и скрыться за дверью. Выстрел всё-таки прозвучал, но китаец уже был на площадке.

Полиция поднималась по лестнице, не давая малейшей возможности её миновать. Сяосун долго не раздумывал: он перемахнул через перила и зигзагами слетел вниз, успевая то ногами, то руками отталкиваться от ступенек и кованых решёток лестничного ограждения. Полицейские – их было трое – даже головы не успели повернуть на пролетевшее тело, а Сяосун уже был внизу, в холле первого этажа. Консьерж встал у него на пути, но китаец отбросил его простым взмахом руки и скрылся за дверью.

Когда полицейские ворвались в квартиру, они застали на полу двух убитых, по виду настоящих головорезов, и рядом с ними сидящего мужчину с окровавленной головой, молодая женщина перевязывала рану какой-то тряпкой; четвёртый мужчина стоял над ними с револьвером в руке.

Показания в полиции были просты: в квартиру, где в гостях у санитарки госпиталя Марьяны Шлыковой были её знакомые, ворвались три вооружённых грабителя, завязалась схватка, в которой гражданин Семёнов (так назвался Дмитрий) отобрал у главного грабителя револьвер и застрелил двух бандитов. Главный, китаец, успел ранить гражданина Парфёнова (то бишь Павла) и скрыться.

В полиции признали убитых. Правда, как-то косвенно. Предположили, что это члены неуловимой банды, грабившей магазины и квартиры. Возможно, их клички Бурят и Чалдон. А китаец, судя по описанию, вероятно, один из главарей и даже, может быть, самый главный, известный под кличкой Макака. На том и успокоились.

Дмитрий и Павел устроились на работу в паровозное депо станции Харбин. Марьяна по-прежнему дежурила в госпитале и два-три раза в неделю возвращалась по-темну. Павел ходил её встречать. Дмитрий тоже пытался пристроиться, но Черных решил, что обеспечивать безопасность родственницы должен именно он, а Дмитрий чахоточный и опасен для Марьяны. В этом был резон, и Вагранов отстал. К тому же в депо обнаружились несколько марксистов неопределённого толка, и он примкнул к ним, намереваясь организовать из них ячейку. Правда, не выбрал, какого толка, то ли большевиков, то ли эсеров. Ему нравились и те, и другие своей бескомпромиссностью и готовностью к боевым акциям.

Вечером, дней через десять после происшествия в квартире, Павел, уже по обыкновению, ждал Марьяну возле ворот госпиталя. Было пусто, темно и промозгло. Зима шла к Новому году, но снега выпало мало, и тот был сырой. Павел в ватной куртке озяб и торопил время, ему казалось, что Марьяна задерживается, и он заглазно материл всех, кто мог воспрепятствовать её уходу. Особенно доставалось тем, кто, по его мнению, делал это намеренно, желая приударить за молодой красивой женщиной. Павел и сам был бы не прочь, несмотря на разницу в возрасте – Марьяна была старше на пять лет, – но опасался, что это станет известно Еленке. Не без оснований он полагал, что та не простит даже лёгкое ухаживание (флирт, как говорил более образованный Дмитрий), не говоря уже о чём-то более серьёзном. А по большому счёту, жену он любил.

Впервые что-то такое Павел почувствовал в те необыкновенные минуты, когда увидел, как она, обнажённая и прекрасная в своей обнажённости, летит над урезом воды на радужных крыльях брызг и кричит: «Свобода-а-а!..» До того момента она ему просто нравилась, он начал с ней заигрывать в пику Цзинь, не предполагая, что игра может перейти во что-то большое и серьёзное, но это случилось, и оказалось, что такое преображение удивительно и прекрасно. Хотя, подолгу находясь вдалеке от неё, начинал чувствовать нехватку внутри себя чего-то важного, без чего жизнь становилась тусклой и унылой, и внимание невольно задерживалось на молодых красивых женщинах, пусть на короткое время, но возбуждая мужское естество.

– Ну, наконец-то, – не сдержался он, увидев выходящую из ворот госпиталя Марьяну.

– Замёрз? – весело спросила она. – А нечего было напрашиваться в провожатые.

Он приобнял её за плечи, и они пошли по слабо освещённой улице с редкими прохожими. Госпиталь входил в комплекс Центральной больницы, но находился на территории Старого города, а квартира инженера Вагранова – на Бульварном проспекте, в Новом городе. Надо было подняться на виадук, переброшенный через железную дорогу, обойти Центральную больницу по Новоторговой, выйти к Бульварному и по нему идти до Технической улицы.

Где-то далеко, должно быть, на Китайской, в царстве магазинов и ресторанов, играла духовая музыка, взрывались разноцветные петарды и наверняка было празднично и весело. Павел не отказался бы посидеть там в какой-нибудь недорогой забегаловке, но он был уверен, что Марьяна откажется, скажет, что устала, а на самом деле просто у них нет денег, ни одной лишней копейки, ни одного ляна.

«Вот почему так, – думал он, – кто-то вкалывает до потёмок в глазах и получает за свой труд гроши, а кто-то даже пальцем не пошевельнёт, а карманы набиты ассигнациями?»

Павел не углублялся в дебри товарно-денежных отношений, разработанных товарищем Карлом Марксом, хотя и считался слушателем кружка, который взял в свои руки Дмитрий Вагранов. Для ненависти к богатеям ему вполне хватало двух классов церковноприходской школы.

Размышляя о несправедливости жизни, Павел не обратил внимания, что их догнала двуконная упряжка с распахнувшими крылья розвальнями. Обратила Марьяна; она успела выдернуть из муфты, в которой согревала руки, свой неизменный браунинг и даже выстрелила в огромную серую тень, спрыгнувшую с розвальней (тень охнула и свалилась на снег), но несколько других теней навалились, скрутили и бросили в сани. Рядом уложили раненого, он был без сознания. А может, уже и умер. Упряжка развернулась и помчалась по засыпанной снегом целине в сторону пригорода Фуцзядяня.