Станислав Евдокимов – Кахрог. Перерезать пуповину (страница 5)

Запах дыма от костра, смешанного с запахом хвои – не из Топей, а с далеких земель, холодных и чистых. Шершавая ткань чужого плаща на его плече и чувство тяжелой руки, легшей поверх. Подгоревшая лепешка, растворяющаяся на языке. Дружеский, смешливый тон в ушах. И боль острая, яркая, как удар ножа под ребро. Эхо прошлой душевной боли. Чувствовал ее снова и снова, как будто рана никогда не затягивалась. Хаос похороненных ощущений и эмоций, вырвавшийся на свободу. Для Кахрога это стало катастрофой.

– А-а… – хриплый звук вырвался из его глотки.

Он не упал. Он остался стоять, но его тело перестало ему подчиняться. Оно содрогалось мелкой дрожью. Его глаза, всегда сфокусированные на пепельной дали, забегали, не видя реального мира, вылавливая призраков изнутри. Он отшатнулся от невидимой угрозы, рука потянулась к рукояти меча. Потом замер, уставившись на свою ладонь, будто впервые видя шрам-молнию, и из его горла вырвался короткий, подавленный стон.

– Кахрог? – голос Скрип прозвучал приглушенно, будто из-за толстого стекла.

Он повернул к ней голову. В его глазах не было узнавания. Была паника дикого зверя, загнанного в угол собственными кошмарами. Его губы шевельнулись, прошептав что-то на странном наречии, которого Скрип не знала. Он был сломлен. И он был опасен.

Скрип поняла это за долю секунды. Ее собственный, урезанный страх крикнул внутри. Он был рационален. Она видела, как его пальцы сжимаются и разжимаются, как его взгляд зацепился за ее чешую, в нем мелькнуло что-то – не любопытство, а отторжение. Вспомнил ли он кого-то с чешуей? Или сама мутировавшая плоть стала для него опасностью? Она действовала, не думая. Ее плащ был уже снят. Она набросила его на голову Кахрога сзади, стараясь не касаться его кожи, опутала полами его руки и рванула на себя. Он, оглушенный внутренней бурей и внезапной темнотой, потерял равновесие и рухнул назад.

– Успокойся! – прошипела она ему на ухо, прижимаясь всем весом, ее хвост обвил его ноги. – Это я! Скрип! Здесь и сейчас! Только топи и я!

Он боролся под тканью, но борьба была слабой. Он выдыхал странные, обрывистые слова, то на том языке, то понятные части фраз, то просто бессвязные звуки. Потом его тело обмякло. Не потому что пришел в себя. Оно истощилось. Шторм обрывков схлынул, оставив после себя выжженную, пустую равнину. Он сидел на плоти, сгорбленный, тяжело дыша, плащ съехал ему на плечи. Скрип осторожно отпустила его. Кахрог не двигался. Его взгляд был прикован к узору слизи на мосту перед ним, но, казалось, он ничего не видел.

– Встань, – приказала она, но в голосе не было прежней уверенности. Был холодный приказ сиделки буйному пациенту. – Вставай и иди. Сейчас.

Он медленно, как очень старый человек, поднял голову. Его глаза встретились с ее змеиными. В них не было ни тишины, ни силы. Осталась только глубокая усталость и смущение. Кахрог попытался встать, пошатнулся. Его ноги не слушались. Скрип выругалась про себя. До дальнего берега оставалось еще тридцать шагов. Кахрог мог сорваться в любой момент. Он мог, вспомнив что-то, шагнуть с края или повернуться против нее.

Носилки. План для его рассудка.

– Сиди, не двигайся, – бросила она ему, и в ее голосе звучала нотка, не терпящая возражений.

Она работала быстро, почти яростно, заглушая вспыхнувшую в груди тревогу. Лианы, жерди, узлы. Она плела не просто транспортировочное средство, она плела смирительную койку. Койку, которая удержит его, не даст сделать резких движений, причинить вреда себе или ей. Когда каркас был готов, она подтащила его к Кахрогу.

– Ложись, – сказала она.

Он посмотрел на носилки, потом на нее. В его глазах промелькнула тень понимания и стыда. Скрип принялась привязывать его. Не грубо, но плотно. Ремни охватили его грудь, бедра, голени. Она оставила чуть свободными руки, привязав их к палкам, ограничив движение. Она стала упряжью. Когда Скрип потащила носилки, он не сопротивлялся. Кахрог лежал, уставившись в багровеющее небо, его лицо было отрешенным. Только легкое движение век выдавало внутреннюю бурю.

Она потащила его, оставляя глубокий след. Ее мысли метались, она уже не шла со своим оружием. Скрип теперь везла раненого. Она видела эти обрывки, эту боль. Знала, что такое, когда чужое лезет в твою голову. Но это было его собственное, то, что он похоронил.

"Неважно, – заставила себя думать она, впиваясь когтями в землю. – Неважно, кто он был. Он – тот, кто может мне помочь. Он должен дойти. А я должна помочь ему. Всё". Она бросила взгляд через плечо. Его глаза были закрыты. По щеке скатилась слеза, медленная, тяжелая. Она упала на носилки.

Скрип отвернулась и потащила дальше.

Глава 5: Шрам на душе

Это было убежище. Место, куда стекалось то, что не принял даже Червовый Торг со своим циничным практицизмом. Сюда попадали мутанты, чьи изменения были слишком бесполезными, слишком уродливыми или слишком опасными для контролируемой торговли. Здесь царил не закон, а хрупкое, молчаливое перемирие отчаяния. Выживал сильнейший. Выживал самый хитрый. Выживал тот, кто мог принести в общую яму хоть что-то, кроме собственного уродства.

Скрип была охотницей. И хорошей.

Ее конура – вернее, нора, вырытая под вывернутыми корнями древнего болотного кипариса, располагалась на окраине Омутов. Место было выбрано не случайно: с одной стороны – глухая стена древесной ткани, с другой – обрыв к зловонному ручью, кишащему слепыми, зубастыми головастиками. Подход только один. И она всегда чуяла его за десять шагов. На рассвете, если это слово вообще имело смысл в вечных сумерках Омутов, она выползала наружу. Ее тело, гибкое и мускулистое, идеально приспособилось к миру гниющей вертикали. Чешуя на левой щеке и плече была не просто украшением – она была броней, твердой и скользкой, о которую ломались зубы мелких паразитов. Ее ступни с полувтяжными когтями цеплялись за скользкую кору и неровную землю. Хвост – ее гордость и главное орудие – был длинным и сильным. Он был и рулем при прыжках с ветки на ветку, и дополнительной конечностью, и смертоносным хлыстом.

Сегодняшняя цель – болотный крапчатый ползун. Существо, рожденное из симбиоза гигантской пиявки и чего-то, что было похоже на ракообразное. Оно было ценным: его печень, насыщенная железом и редкими ферментами, была нужна алхимикам, а его хитиновые пластины на спине, после долгой обработки, становились прочнее стали и легче дерева. Ползун был осторожен, ядовит и умел маскироваться под гниющий пень. Скрип выслеживала его три дня. Она знала его тропу, знала место, где он поглощал прогнившую древесину, насыщенную грибницей. Она устроила засаду на толстой ветви в пятне полного, почти неестественного мрака. Ее чешуя, казалось, впитала окружающую черноту, змеиные глаза не мигали, улавливая малейшее движение внизу. Она не дышала минуту, другую.

И тогда он появился. Массивное, медлительное тело, покрытое буграми и мхом. Он проползал под ней, его бока шуршали по влажной земле. Она не прыгнула. Она упала вниз, как камень, рассчитав все так, чтобы приземлиться ему прямо на спину, позади головы. Хвост обвил его туловище, сжимая пластины. Свободной рукой она вонзила свой коготь-кинжал в бок, ища спинной нервный узел. Ползун взревел, звук, похожий на лопающийся мех с горохом – и забился в агонии. Борьба была короткой, жестокой и молчаливой, если не считать хруста ломающегося хитина и хлюпающих звуков разрываемой плоти. Скрип работала методично, без злобы, без азарта. Это была работа. Грязная, кровавая, но работа. Когда существо затихло, она, тяжело дыша, откатилась с него. Ее руки и грудь были перепачканы липкой, темно-синей гемолимфой. Она быстро, профессионально отсекла нужные части: печень, осторожно, чтобы не раздавить желчный пузырь, несколько целых пластин. Остальное оставила. Падальщики Омутов разберутся с тушей за час.

С добычей в заплечной сетке она отправилась в «центр» открытую, утоптанную площадку вокруг гигантского мертвого пня, служившего и столом, и местом сбора. Здесь уже толпились другие. Женщина со щупальцами вместо волос меняла пучок светящихся мхов на кусок закопченного мяса неведомого происхождения. Существо, похожее на ходячий гриб с глазами-точками на шляпке, демонстрировало кому-то свои споры, которые, судя по жестам, должны были быть галлюциногенными. Воздух гудел от сиплых переговоров, хриплого кашля и запахов – десятков разных запахов гниения, жизнедеятельности и отчаяния.

Скрип подошла к Глинищу. Так звали старого мутанта, который исполнял роль и старейшины, и судьи, и главного торговца. Он сидел на самом большом пне. Его тело, как и его имя, были глиной, благодаря этому он мог применять многие формы. Он был одним из тех, кто научился жить со своей мутацией и использовать ее во благо себе и таким же отрешенным. Сейчас же он предстал перед Скрип в гуманоидном образе. Его глаза, маленькие и черные, как смола, видели все.

– О, Охотница, – пробурлил он. – Принесла нам кусочек солнца в нашу тьму? Или просто еще немного смерти?

Скрип молча вывалила добычу на пень перед ним. Глинище потрогал печень одним склизким пальцем, понюхал, кивнул.

– Качественно. Без повреждений. – Он вздохнул. – На что меняешь?

– На обычное, – глухо сказала Скрип. – И на синий.