Станислав Буркин – Русалка и зеленая ночь (страница 3)
– Хорошо говоришь, – покивал один мусорщик и разом допил свою кружку пива.
… Через пятнадцать минут, после шестой, Сакулин, робея, решил попытаться откланяться:
– Я, пожалуй, пойду, друзья-товарищи…
– Посиди еще. Куда торопишься?
– Отпустите меня, ребята, – взмолился пленник, – пожалуйста. На что я вам?
Вдруг кто-то заплакал и сказал в сердцах:
– И впрямь, на что он нам? Ведь он же ж и сирота. Пускай идет, куда хочет.
– О, боже ж мой, боже! – подхватил кто-то другой истерически. – Отпустите его! Пусть себе идет!
Так уж заведено, что русские рабочие космоса, как напьются, непременно начинают целоваться и плакать. Вскоре вся компания стиснулась покрепче. «Иди сюда, Эдуард, Эдичка, обниму я тебя…» «Не плачь, ей богу, не плачь! Что ж тут на орбите поделаешь…» «Бог-то знает, Борис, как и что в космосе творится. Коли Он так установил, так и будет…»
Воспользовавшись всеобщей сумятицей, Даниил соскользнул под стол, на четвереньках пробрался под ним, поднялся и нырнул через толпу к выходу. Он окончательно решил, что сегодня не его день и слушаться жабу больше не стоит. Но у крайнего столика его окликнули вновь, и на этот раз он не испугался. Потому что сразу узнал голос Машеньки.
– Здравствуйте, Мария Владимировна! – запыхавшись, но как мог приветливее, поздоровался Даня с доброй и очень симпатичной ему девушкой из театрального коллектива.
– Приветик, – сказала та и поцеловала его в потную щеку. – Уведите же меня отсюда.
– Пойдемте, пойдемте. Я как раз уже собирался.
Они выбрались из клуба, и Даниил предложил покинуть зону гравитации, надеясь затащить даму в свою постель. Но Машенька потянула его в сторону.
– О, нет. Давайте погуляем здесь, – сказала она тихо. – Расскажите мне, Даня, что-нибудь.
Центральная часть базы, в которой они находились, считалась общественной зоной, и кроме ночного клуба, кинотеатра, баров и ларьков здесь имелись облюбованные парочками и одиночными праздными романтиками машинные секции. То есть, на самом деле это были технические помещения с гудящими генераторами, трубами и табличками «Опасно для жизни», но при желании тут можно было надеяться на относительную тишину и еще более относительное уединение. Здесь-то Даниил с Машенькой и гуляли до полуночи, пока их тихую беседу не омрачила довольно неприятная тема.
– Ах, если б вы только знали, что я сегодня пережил, – начал, было, Даниил о своем досадном утреннем происшествии.
– А я все про вас и так знаю! – вдруг, отвернувшись, резко сказала Маша.
– И что же это? – сконфузился Даня.
– А все! Как вы с покойницею развлекались, – вдруг выпалила Машенька. – Про вас вся база сегодня треплется. Как вы всех выгнали и один с ней в контейнере заперлись.
– Боже мой! Боже! – дивясь услышанному, схватился за голову Даниил. – Какая напраслина! Какая ложь!
– А вы теперь не оправдывайтесь, – обиженно мотнула головой девушка в модных раскосых очках с розовой оправой. – Что было, то было. Да и какое мне дело до этого? Ведь это так омерзительно.
– Мария, Маша, Машенька! Это было минутное наваждение, не более…
– Не будем об этом, – сухо отрезала спутница.
– Вы правы, – согласился Даниил. – Давайте я лучше вам свои стихи почитаю.
Она одобрительно кивнула, он тут же прокашлялся и начал:
– Это же Блок, – удивилась девушка.
– Извините, – сконфузился Даня.
В тени под транзисторной нишей, на груде старых кабелей и промасленного тряпья лежали два электрика с Даниилова утилизатора. Один из них, что поздоровее – широко раскинувшись, другой – головой на его плече, положив руку на оранжевую грудь товарища. Полоса бледного света пересекала часть этой груди, руку и освещала небритые челюсти влюбленных. Они молча наблюдали из тьмы за гуляющими по мостику.
Вот появились парень с девушкой. Оба рыжие, оба – в очках. Он – худой, с мягкой копной кудрявых волос, она – скромная, но ярко одетая «отличница». Он взмахивал перед нею руками, с выражением что-то декламируя, а она – то на мгновение покорно обращалась туда, куда указывала ей пятерня кавалера, то возвращала взгляд на его лицо.
– Слыхал сегодня про девку-то мертвую? – спросил товарища раскинувшийся на кабелях, как на сеновале, электрик. – Как он ее, а?
– Он парень шалый, – отозвался тот.
– Мы все тут, я думаю, шалые… – согласно покивал электрик.
Воздушный мостик опустел, во тьме под транзисторами, кажется, стало еще мрачнее, и электрик закончил мысль:
… – Я думаю, сам Космос – шалый.
3
Если у женщины нет таланта – это уже добродетель.
Она считала, что познала цену всему, и потому дорожила достигнутым. В космосе, чтобы пробиться, надо быть на хорошем счету. Да и на Земле она прекрасно училась вовсе не из абстрактной тяги к знаниям, а потому что мечтала хорошо устроиться, хорошо зарабатывать, а после пятидесяти получать приличную пенсию.
С детства Машенька без напоминания мыла посуду и выполняла все родительские поручения. Она двигалась бесшумно и быстро, и всё в ней – и бледные веснушки, и рост, и голос, и даже совратительно кривые белоснежные зубы – всё-всё было под стать друг другу. Она была эталоном плаксивой паиньки с потаенной эротической начинкой.
И вот, когда на ее трусиках завибрировал будильник, на орбите совершенно неожиданно наступило воскресное утро. Машенька, разминая челюсти, зевнула и, выворачивая руки, как следует, потянулась. Потом сунула ладошки за голову. По праздникам на «Руси» можно было понежиться в постели подольше.
Она висела в пристегнутом к углам комнаты спальном мешке и наблюдала в иллюминатор Землю. На фоне монотонного гудения орбитальной станции отстраненно доносились звуки итальянской оперы – кажется что-то из «Богемы» Пуччини. Свет она не включала, но сияющая в огромном, с велосипедное колесо, проеме голубая планета ярко освещала комнатку своим призрачным отраженным сиянием.
«Надо еще немного поспать», – подумала девушка. Рокот станции, Пуччини и чьи-то неясные переругивания действовали на нее, как колыбельная. «Надо поспать», – повторила она про себя и вызвала в воображении дорогие ей образы родного Екатеринбурга.
… Над черным-черным блестящим всеми огнями города слякотным асфальтом громоздятся тесные небоскребы, заслоняя туманную гущу небес, в которой шныряют по проводам воздушные трамвайчики. Свет в них иной раз мигает, и тогда сверху блещет вспышка, и сыплется стайка искр. «А я плыву, плыву внизу, как маленькая-маленькая точечка, – рисовала в своих мыслях Маша, – я теряюсь в потоке, между дымами, между огненными рекламами, меж витринами, машинами и светофорами… Проникаю в блистательный универмаг и в запахах французских духов скольжу на эскалаторе по стеклянной галерее, в сутолоке господ в мехах и шляпах…»
А гул машин остается снаружи, за витринами, где город играет, мигает, переливается, светится, мчится и мерцает. О, электрический рай урбанистического счастья! И для счастья рядом ковыляет ОН… Вдруг мечтательное выражение на лице девушки стало гаснуть, превращаясь в оцепенелую тень улыбки. «Что вы, Машенька! – услышала она внутренним слухом вчерашнее. – Откуда такие мысли? Просто я хочу показать вам свою каюту…» «Я ее уже видела. Разве вы забыли, Даниил? Впрочем, вы тогда были так пьяны, что даже обещали жениться». «Э-э… Разве?! Бо-бо-боже, ну нельзя же так напиваться. Мне, пра-право, неловко…»
Для него я просто смазливая девчонка, не более! Конечно! Он – оператор крана, а я всего лишь какая-то прачка. И даже какая-то древняя покойница – и та лучше меня. За ней ни ухаживать не надо, ни уважать ее. Бери и… Бери и е… Нет! Я не хочу мараться об это гадкое слово! Но зачем, зачем в таком случае, он смотрит на меня ТАКИМИ глазами и зачем тогда читает мне стихи?
Ей было немногим больше двадцати, но она не была еще женщиной ни душой, ни телом. Добросердечные контролерши, скрепя сердце, пропускали ее на просмотр скабрезных фильмов. У нее был ясный ум и легкий кроткий характер. Впрочем, несмываемый румянец выдавал в ней и скрытную славянскую страстность. Простите за мещанские обороты, но на «Руси» Машенька и впрямь была существом самым чистым.
От воскресших воспоминаний вчерашнего вечера выражение ее лица наполнилось беспомощностью столь совершенной, что оно как бы уже переходило в безмятежность слабоумия. По-детски приподнятые брови и бессмысленно приоткрытый рот – именно это обнаружила она, увидев свое отражение в иллюминаторе как раз в тот миг, когда ее оцепенение нарушил нежданный звонок.
Как ошпаренная высвободилась Маша из спальника, кувыркнувшись, нырнула в ванную и принялась приводить себя в порядок. Пока она возилась у туалетного зеркала и чистила зубы, звонок повторился дважды. «Еще чуть-чуть! Ну, подождите же!» – взмолилась про себя отличница. Всё? Нет, еще штришок помады… Так-так, вот теперь – всё! Лицо немного припухшее, но в очках – это даже стильно…
Выпорхнув в закуток прихожей, она уставилась на экран входной видеокамеры. Снаружи, суетливо оглядываясь по сторонам, переминался с ноги на ногу лохматый человек. Не задумываясь, вся открытая для внезапного счастья, Машенька прогнала прочь дверную перегородку.
– Здравствуйте! – мажорно воскликнул висевший перед ней высокий худой, с мешками под глазами, незнакомец. – Меня зовут Вениамин Светлов! – Он был в противном сером, на вате, плаще и мощных берцах. – Мужчина настоящих французских кровей, – продолжал он голосом, каким рекламируют в вагонах метро глупые мелочи или просят подаяние. – Я предлагаю вам себя на весь остаток жизни. Ежедневный завтрак в постель и кофе. Тихая, уравновешенная свекровь. Зарплата от трехсот долларов США и выше. А также в ассортименте имеется толстый, длиною в локоть, фаллос, – держа руки в карманах, он по-эксбиционистски распахнулся. – И, к вашему вниманию, бонус: пачка цветных презервативов с фруктовыми ароматами. Заметьте: совершенно бесплатно!