Станислав Буркин – Русалка и зеленая ночь (страница 27)
За оружейными палатами шли церковь, кунсткамера и спортивный зал с теннисным кортом, где в белых юбочках и гольфах тренировались в подачах сразу несколько пар малолетних подружек государя. Затем гости и государь вошли в галерею цветов (Его Величество увлекался искусством икебаны). Над вазами трудились японские девочки в кимоно. Они низко кланялись при появлении государя и повторяли это вежливое упражнение, пока тот не покинул ботанический уголок, проведя гостей в террариум.
– Вот тут, в окружении этих милых существ, мне думается особенно хорошо, – признался он.
– Какие симпатичные ящерки! – воскликнула Маша.
– Хамелеоны, – поправил ее государь, – только хамелеоны. Двенадцать тысяч особей. А вам, доктор, нравятся хамелеоны? – испытующе глянул он на Блюмкина.
– Нет, – признался тот. – Мерзкие, на мой взгляд, твари.
– Вот как? – покачал головой царь. – А мне нравятся. Впрочем, это дело вкуса. В моей жизни гораздо больше забот, нежели развлечений, – посетовал Его Величество. – Но что бы я делал без этих цветов, аквариумов и маленьких ящерок?! Вы же знаете, что на самом деле мне вовсе не одиннадцать годков. Я давно уже взрослый человек, а вынужден выглядеть, как ребенок. Именно поэтому на публике я стараюсь лишний раз не появляться. Знаете, эти иностранные журналисты… Чего они только обо мне не говорят. Как, впрочем, и о вас. Но я лишний раз не подаю им повода для злословия.
– Ах, как я вас понимаю, – сказал доктор, потеряв бдительность. – В свое время, именно, чтобы избежать сплетен и пересудов, я был вынужден покинуть родную землю. Как раз тогда я решил, что русский человек должен жить в России, независимо от политического режима, – закончил Блюмкин и тут же подумал, что про режим он ляпнул зря.
– И все-таки быть вечным ребенком – куда хуже, чем бывшим попом, – тем же дружественным тоном, но с чуть заметной резкостью в голосе сказал государь и со странной улыбкой покосился на доктора.
– Кто ж спорит, – всплеснул руками тот и понял, что опять сморозил что-то не то. – Простите. Я хотел сказать, что… Ну, в общем, я вам не только сочувствую, но и всегда готов помочь.
– Как это интересно вы, логопед, можете мне помочь? – холодно проговорил мальчик в костюме матроса. – Я, вроде бы, все буквы верно произношу.
Маша и Даня вовсю пялились по сторонам и в разговор не вмешивались, да и не прислушивались к нему, видя, что государь обращается только к доктору.
– Э-э… – беспомощно протянул Блюмкин, замявшись.
– Ну, полно, это шутка, – смягчился царь.
– Очень, очень смешно! – с готовностью воскликнул доктор и даже выдавил из себя: – Ха-ха-ха… Ха-ха.
– А вот умереть за меня вы смогли бы? – с веселой легкостью в голосе спросил у него юный царь на обратном пути.
– Ну конечно, конечно, – после некоторой заминки залепетал Блюмкин. – Умереть за Ваше Величество – это же все равно, что отдать жизнь за родину!
– А что вообще вы думаете о смерти? – спросил маленький государь в тот момент, когда дорогу им перебежала стайка босых лолит с теннисными ракетками.
– Э… Я, как человек, с одной стороны, независимый от догм, а с другой, верующий, считаю смерть понятием метафизическим, – заявил Блюмкин.
– Что ж это забавно, – кивнул государь-император скептически. – Позвольте высказать собственную позицию. Не так давно наши ученые на Луне доказали, что жизнь человека, в принципе, можно продлевать бесконечно долго. Конечно же, они предложили мне стать первым вечно здравствующим государем. Своего рода вечным символом российской цивилизации. Быть династией в единственном лице. И с тех пор я стал совершенно иначе относиться к смерти. Смерть стала для меня своеобразным выдохом жизни. Ведь чтобы нормально дышать, недостаточно только набирать в себя воздух, нужно и лишать себя его, чтобы дать возможность вобрать новый глоток. Может быть, и жизнь не имеет значения без смерти?
Доктора очень порадовало, что скользкий мальчик перешел на абстрактную философию, и он решил во чтобы то ни стало поддержать разговор.
– Вы, Ваше Величество, говорите о дуализме, – заявил он. – О зависимости света от тьмы, от, так сказать, оттеняющего начала. Но христианское учение убеждает нас в абсолютной гегемонии света, в неизбежном торжестве истины над ложью. Христианство утверждает, что Бог абсолютен и безначален, а вот торжество смерти временно и не абсолютно…
Он уже и сам понял, что наговорил чепухи, и реакция царя блестяще подтвердила это. Государь откровенно зевнул, одной рукой прикрыв рот, другой – приглашая гостей в отворенную дверь стыковочного модуля.
– Как бы то ни было, – сказал он, – нас уже ждет обед.
Все погрузились в субмарину, царственный отрок отстыковался от своей резиденции и повел судно на всплытие.
– Мы уже немного опаздываем, и для скорости будет лучше двигаться в надводном режиме, – сказал он пассажирам.
Минуты две судно шло под крутым углом вверх, наконец выскочило на поверхность и блинчиком запрыгало на огромных волнах.
Погода стала еще хуже, видимость была почти нулевой, и государь управлял по навигационным приборам. Делал он это с умением, и вскоре перед ними выросла яхта. Субмарина сделала два витка вокруг судна и, снизив скорость, подошла вплотную. На палубе уже суетились люди в резиновых плащах. Они подцепили лодку специальным краном, подняли ее из воды и опустили на палубу.
Как только государь поднял стеклянный колпак кабины, пассажирам подали пушистые полотенца и проводили вниз – в столовую, где уже был накрыт стол.
… За обедом разговор пошел как-то легче, и Блюмкин решил не упускать случая поговорить с государем о главном – об их будущей судьбе.
– Ваше Величество, – сказал он, несколько робея, – я хотел бы спросить вашего дозволения на то, чтобы мы могли остаться еще на некоторое время за границей. Мы обещаем при этом, что будем верно служить родине и российскому престолу. – Доктор замялся и поднял поверх своих овальных очков виноватый взгляд на маленького царя. – В общем, Ваше Величество, разрешите мне и моим друзьям еще немного попутешествовать, посмотреть, так сказать, мир.
Несколько секунд длилось неопределенное молчание, потом государь усмехнулся.
– Ну, конечно, – заверил он. – Никаких проблем. Тем более что даже всею своею властью я не смог бы отвести от вас некоторых обвинений, ведь они имеют не только политический характер.
– А какой еще? – напрягся доктор.
– Еще уголовный, – пояснил царь. – Вам инкриминируют не только государственную измену, но и похищение мертвого тела, и надругательство над ним.
Физиономии царских гостей вытянулись.
– Ваше Величество, – набрался смелости Даня. – Вот как раз об этом теле… Я бы хотел узнать…
– Вы имеете в виду то самое тело, которому, как утверждает следствие, вы отпилили голову, а затем пришили его сапожной дратвой? – спросил царь невинно, только в глазах его бегали веселые бесенята.
– Но вы ведь не верите этому? – сдавленно пискнула Маша.
– Я-то? – отрок посмотрел на нее долгим внимательным взглядом. – Нет, конечно же. – После чего обернулся к Дане. – Итак, вы хотели узнать о судьбе этого тела? Что ж, открою вам государственную тайну.
Блюмкин сделал робкий протестующий жест, но мальчик-царь не обратил на него внимания и продолжал:
– Это тело имеет уникальное значение не только для вас, но и для всей нынешней мировой политики. Некто настолько могущественный, что вы просто не способны этого представить, требует от меня, чтобы это тело было предано ему. В то же время, киевские власти готовы отдать это тело только в обмен на вашу смерть.
– А почему? – промямлил Блюмкин, окончательно потеряв аппетит.
– По мнению Киева, всеми своими действиями, вплоть до беспрецедентного по своей дерзости побега, вы нанесли Федерации оскорбление, смыть которое может только ваша кровь.
– Но вы ведь не выдадите нас? – пискнула Машенька.
– Нет, – сказал мальчик-царь и улыбнулся ей. Затем пристально осмотрел гостей, и они вдруг услышали: «Можете быть спокойны», – хотя губы монарха в этот миг не шевельнулись.
Все они и раньше слышали об этой сверхъестественной способности русского государя – вкладывать мысли в голову собеседника без помощи голоса, но, к примеру, Блюмкин считал эти слухи досужими домыслами.
В каком-то особом восторге от этого фокуса, а возможно и от самого обещания, Аркадий Эммануилович высоко поднял хрустальную стопку и воскликнул:
– Многая лета, Ваше Величество, многая лета!
Тут Даня неловко и резко встал, чуть не своротив стол, и, держа рюмку в руке с отведенным локтем, захлебывающимся голосом запел «Боже, Царя храни». Когда он закончил, г осударь сдержанно посмеялся и шутливо осудил:
– Это вы, Даниил Матвеевич, зря. У нас же дружеская встреча, а вовсе не званый обед. Поэтому я как раз хотел бы выпить теперь за вас.
– Нет, за вас! – возразил Даня и тут же испугался, осознав, что перечит царю.
На помощь пришел Аркадий Эммануилович:
– Ваше Величество! – воскликнул он. – Предлагаю выпить за нас всех – за русских людей во главе с великим императором Российским!
Государь снисходительно улыбнулся, в знак согласия кивнул головой, и когда гости опрокинули, наконец, стопки (даже Машенька решила по такому случаю не погнушаться выпить водки), медленно поставил нетронутую рюмку на стол. Раздался звон посуды, и неожиданно воцарилось молчание.