Станислав Буркин – Русалка и зеленая ночь (страница 19)
Доктор не мог оторвать взгляда от экрана, когда уже вовсю шла реклама («Вы все еще кипятите? – угрожал дрожащим голоском сухой старичок. – Тогда мы идем к вам!»). Наконец Аркадий Эммануилович отвел перепуганный взгляд, взял кухонное полотенце, отер им лоб и, держась за стол, медленно сел.
– Боже, – сказал он, от ужаса все сильнее и сильнее выпучивая глаза.
Через час Блюмкин ехал в таксомоторе в киевское посольство, а заодно, войдя в Интернет, срочно воскрешал все свои украинские связи. Тридцать лет он просидел тише воды ниже травы, и теперь ему нелегко было разыскать и расположить к себе некогда близких друзей. Во время своих поисков Аркадий Эммануилович с удивлением узнал, что отец Виктор Богдеско тоже так и не вернулся из Молдавии в Кривой Рог, а остался в Зачатьевском монастыре, где подвизался иеромонахом.
В конце концов, доктору повезло разыскать человека, который не только его вспомнил, но и занимал высокое положение в киевском правительстве. Им оказался заместитель министра здравоохранения Киевской Руси, товарищ доктора еще со студенческой скамьи Вадим Петрович Янчук.
На следующий день доктор Блюмкин купил билет на сверхзвуковой поезд пневмоподземки. Стометровый состав скользил по ребристым кишкам, словно реактивный глист, уже через два часа доктор был в Киеве, и впервые за долгие годы ступил на родную землю.
Аркадий Эммануилович удивился тому, что знакомые улицы и особая русско-украинская речь одновременно и не тронули его сердца ностальгией, и не поразили переменами. Вероятно, в этом виновато телевидение, показывающее Киев чаще, чем он успевает хоть капельку измениться. А ведь и за весь двадцатый век со всеми его войнами и режимами город не изменился так сильно, как за последние три десятилетия. Теперь это была грандиозная столица Федеративной России или, как ее прозвали, Киевской Руси, где помимо украинцев и белорусов проживает и шестьдесят процентов всех русских.
– Дяденька, дай десять рублей. Я тебе шо хошь сделаю, – сказала доктору нищая бабушка в изъеденном молью пальто, когда тот, спеша, подходил к гостинице «Украина». Доктор сунул услужливой бабушке гривну и нырнул в переход.
Сходу пролетев через стеклянные двери парадного, Аркадий Эммануилович получил мощный удар по спине, как ему показалось, веслом. Пролетев метра два, он шмякнулся на чистый, отражающий люстры мраморный пол. Саквояж доктора прокатился еще метров пять по скользкому полу, пока его чинно не придавил ногой усатый лакей в турецкой феске.
Весло оказалось десницей автошвейцара, которому не понравился влетевший с такой решительностью пан. Убедившись в сохранности своих дорогих очков, доктор вскочил и вновь попытался ринуться напролом. Но автошвейцар выстрелил сетью, гость столицы, запутавшись, исполнил кувырок и, скрюченный как креветка, вновь оказался на полу.
Тут к нему подбежали еще два толстых, похожих на Тараса Бульбу, лакея и принялись живо пинать его по почкам. Потешившись на славу и убедившись, что гость еще дышит, дородные «казаки» отряхнули ладошки и, переведя дыхание, сказали доктору:
– Вы, панэ, нэ во гнив будь сказано, докумэнтыкы-то предъявите.
– Чим же я, люди добри, виновен пэрэд вамы? – припоминая украинский, принялся объясняться опутанный сетью доктор. – За що знущаетэсь, хлопцы? За що мэнэ кривдыте так?
– Хо! Чув, як москаль, колы прыпэчэ, украйинською мовою гарно балакайе? Липшэ нашого брата, – заметил один лакей другому и обратился к гостю: – Кого ты, зэмлячэ, дурыш? Мы ж тэбэ, гныдо, и росийською зрозумилы бы.
– Милиция! – простонал в ответ доктор.
– Будэ тоби, панэ, и милиция, будэ и прокуратура, – спокойно сказал лакей, наклонился и ударом в ухо отправил доктора в темноту.
Тем временем Даню с Машей и Ванечкой за хорошее поведение поселили в одном трехкомнатном номере, но, естественно, под охраной. Вечерами они закрывались в дальней комнате и строили планы побега, наивно не подозревая, что и там их прослушивают и снимают, как героев какого-то дурацкого реалити-шоу про мусорщиков.
Ванечка держался лучше всех, но, так как в его комнате находился исправно пополняемый бар, каждый вечер надирался вдрызг и начинал горько тосковать по родине.
– Горе! Горе мне, – плакал он, поочередно обнимая то Машеньку, то Даниила, а то и бутыль горилки. – Не видать мне теперь ни космоса, ни Родины, как своих ушей! А ведь ничего мне боле и не надо! Даня, ты мне веришь? Бог видит, что веришь. Маша, Маруся, сестричка моя названная, а ты веришь ли мне? Эх, видно, так уж воля Божия положила. Уж что Бог дал, того человекам не можно переменить…
Трезвый Даниил не выдерживал и тоже начинал плакать навзрыд, а за ним тыкалась носом в подушку и Машенька.
– Будь трижды проклят этот Киев! – говорила она. – Будь проклят весь этот буржуйский блеск и теле-шоу! Я хочу домой! Домой!
– Может быть, вести о нас уже дошли до самого государя, – успокаивая себя и других, хныкал Даниил. – И по его повелению нас наверняка уже вызволяют, только дело это нелегкое…
– Если бы государь знал правду, – скептически заметила Маша, – мы бы тут уже не сидели. Но о нас там, наверное, ничего кроме этих поддельных передач не видят и не слышат.
– Правду? – с опаской переспросил Даня. – Вот тогда нам точно конец. Кто швырнул бак в станцию? Что ты делала в моей кабине, дура?!!
– И все равно я хочу домой, – капризно настаивала Маша.
– Да уж, тут, на чужбине и помирать-то страшно, – согласился Даня.
– А где не страшно? – со вздохом сказал Ванечка и икнул. – В космосе, что ли? Я вот что вам скажу, хана нам всем. Нет нам домой возврата. Но забывать про Родину-мать мы все равно не должны.
Суровые слова его неожиданно пробудили в русских душах отчаянную бойкость. Первым «Боже, Царя храни» запел Ванечка, а за ним и остальные.
Когда примолкли, стала накатывать жуть. Не выдержав, Даня начал: «Черный ворон…», и действительно, полегчало. Так и пели, пока не напились до беспамятства.
Очнулся доктор в небольшом, но очень приличном номере гостиницы «Украина», лежа в плаще и обуви на диване. Аркадий Эммануилович был заботливо прикрыт пледом. Двое тех самых казачьего вида лакеев крутились вокруг него. Один отжимал в блюдце и расстилал на его лбу холодную мокрую марлю, другой толстяк сидел неподалеку и, вздыхая, рассуждал:
– Якщо б мы з тобою зналы, що цэй пан – знатного роду, хиба ж не зробылы б йому гарного прийому?
– Где я? – спросил доктор, приподнимаясь.
– Змылуйтэсь, панэ! Мы ж гадалы, що то сам вичный жыд забиг. Уся зовнишность ваша, панэ, нэ во гнив будь сказано, к тому расположила…
– Где пан Янчук? – жестко перебил Аркадий Эммануилович.
– Якый такый Янчук? – заинтересованно нахмурился казак и присел на край дивана. – Чы нэ той цэ пан, що обещал за вас повидрываты нам головы?
– Где он?!!
– Панэ, вы тилькы нэ хвылюйтэсь так, – смягченным тоном попросил лакей и снова привстал. – Там он. Заждить. Зараз мы його поклычэмо.
Казаки украдкой переглянулись и стали пятиться к выходу.
– Вы, Аркадию, як там вас по батькови, покы що розмищайтэся, влаштовуйтэсь. У нас, крим того, и джакузи е, и утихы разны. А якщо приспычить, то и в караокэ заспиваты можна…
Только дверь захлопнулась, доктор скинул плед, поднялся и, озабоченно лохматый, принялся бродить из стороны в сторону через всю комнату, нервно заламывая за спиной руки. Не успел он восстановить в голове заготовку «встречи старых друзей», как в дверь постучали.
– Войдите! – ответил доктор машинально с легким раздражением в голосе, так, словно был у себя в кабинете, и тут же осознал всю неуместность такой интонации тут. Поспешно растянув губы в улыбке и раскинув руки, словно для объятий, он повернулся к двери…
Тьфу ты, опять промазал! В дверях стоял совершенно незнакомый рыхлый толстяк с усиками на крупной рябой физиономии, с грушевидной головой и глянцевыми черными кудрями до самых плеч. Нижняя часть его тела была огромна, и на феноменально толстых ногах он переминался, словно нашкодивший слон.
– Аркадий Эммануилович, не знаю, право, что и сказать, – начал вошедший, тряся кудрями и брылями сенбернара. – Безопасность в наше время превыше всего…
На миг доктору привиделось в лице толстяка что-то знакомое, что-то похожее на его однокашника, но на всякий случай он решил все же «обознаться» и нахмурился:
– Во-первых, здравствуйте. А во-вторых, я бы хотел немедленно увидеться с любезнейшим Вадимом Петровичем, замминистра.
Вошедший надул второй подбородок, как-то весь выпучился, стал покряхтывать и рисовать пухлыми пальцами такие витиеватые пассы, что можно было подумать, будто он собирается тут же замминистра и родить.
– Аркадий Эммануилович! Дорогой мой! Вы что, меня не узнали? – наконец, выдавил из себя взволнованный гость.
Доктор замер в наигранном шоке.
– Боже мой! – воскликнул он. – Неужели это действительно вы?!
– А кто же еще, друг мой?! – насколько расслабился гость.
– Дайте-ка, дайте я на вас посмотрю, – близоруко щурясь, сказал доктор и помчался вокруг застывшего с чуть разведенными руками господина. Наконец, как бы опознав-таки в толстяке старого друга, Аркадий Эммануилович схватил его за плечи, с силой обнял, отчего тот крякнул, и принялся целовать.
Вадим Петрович Янчук был процветающим киевским словоблудом и ярчайшим представителем столичного бомонда. Журналисты считали его суперобаятельным и сверхоригинальным человеком, которого всегда полезно пригласить на ток-шоу, где он всегда сморозит какую-нибудь псевдооригинальную штуку. Быстро уловив нынешний характер балуемого судьбой размазни, Аркадий Эммануилович принялся пудрить ему мозги.