Соня Мишина – Свет твоих глаз (страница 2)
— Что ж, тогда вот договор, — я придвинул девушке заранее подготовленную папку. — Изучите, и, если все устраивает — подпишите.
— Я так понимаю, там все стандартно? — переспросила Вероника.
— Само собой.
На самом деле в стандартную заготовку мои юристы внесли несколько небольших изменений, призванных защитить как меня, заказчика, так и исполнителя.
Вероника произнесла что-то среднее между «угу» и «гм», достала из папки пачку бумаг и принялась их пролистывать. Именно пролистывать — не читать. Я понял это по тому, как быстро переворачивались под ее пальчиками белые страницы. Зря она. Договора нужно читать внимательно. Тем более, что никто в шею не гонит. Хотя, что я знаю о девчонке? Может, она владеет техникой скорочтения?
Пока я забавлялся тем, что пытался угадать, какое у Ники образование и чем она зарабатывала на жизнь до того, как решила стать суррогатной матерью, сама девушка долистала договор до конца. Взяла ручку, которую я ей любезно придвинул, и оставила внизу последнего листа договора размашистую подпись. У моего отца, профессора, и то автограф смотрелся не так солидно.
— Готово, — сообщила, передавая мне оба экземпляра.
— Хорошо. Сейчас тоже поставлю подписи. Можете пока изучить дополнительное соглашение. Думаю, нам придется обсудить изложенные там условия, чтобы прийти к консенсусу.
— Еще и соглашение? — Ника растерялась.
— Да. Оно в той же папке, в отдельном файле.
Вероника полезла в папку. Я без спешки перелистал придвинутые мне стопки. Поставил первую подпись. Собрался ставить вторую, и тут моя посетительница резко отодвинулась от стола, отбросив от себя соглашение и глядя на него, как на отвратительную, покрытую струпьями и слизью жабу. Найджел, лежавший на пороге кабинета, вскочил, подбежал к ней, начал тыкаться в колени.
— Что это? Что за бред?! — дрожащим шепотом произнесла девушка, отталкивая ладонью собачью голову.
— Найджел, фу! Иди ко мне! — я отозвал пса и лишь потом заговорил с Никой. — Что вас так испугало?
Задавая вопрос, я забылся и попытался взглянуть на Нику прямо, но, разумеется, ничего не увидел. Пришлось отвести взгляд в сторону, чтобы иметь возможность наблюдать за ней хотя бы боковым зрением. Со стороны это смотрелось так, будто я не желаю смотреть на собеседника и нарочно отвожу взгляд. Темные очки с зеркальными стеклами до какой-то степени спасали от этой неловкости.
— «Исполнитель доверяет заказчику в выборе клиники и специалистов, которые будут наблюдать за состоянием здоровья суррогатной матери…» — процитировала Вероника, и уже окрепшим голосом заговорила: — Какая суррогатная мать? При чем тут я? Что за бумаги вы мне подсунули?!
— Те самые, которые вы прочли и подписали! В чем дело, Вероника?! Хотите еще раз взглянуть на основной договор? — я категорически не понимал, что происходит.
Откуда столько недоумения и возмущения? Зачем Вероника пришла, если теперь делает вид, что впервые слышит о том, в какой услуге я нуждаюсь?
Ника придвинулась обратно к столу, дрожащей рукой подгребла к себе уже подписанный договор и взялась снова перечитывать его — на этот раз очень медленно и внимательно. Она напряженно сопела. Бумага шелестела в ее дрожащих пальцах. Найджел тоненько поскуливал: чуял, как медленно, но верно накаляется атмосфера…
— Это недоразумение, — Вероника уронила руки с договором на колени, уставилась на меня. Голос ее звучал требовательно и почти обвиняюще. — Чудовищное недоразумение!
— Вероника. Какое может быть недоразумение, если вы общались с Викторией, которая не могла не сообщить вам, с какой целью разыскала и пригласила вас?
— Виктория говорила, что вам нужна домработница! — выкрикнула Ника отчаянно. — И я отозвалась именно на это объявление!
— Вы. Домработница? — я окончательно перестал понимать, что происходит.
С чего вдруг молодая и очень хорошенькая женщина в довольно дорогой одежде — а я даже в теперешнем своем состоянии мог отличить одежду приличного бренда от турецко-китайского ширпотреба — претендует на должность помощницы по хозяйству?
— Претендентка на вакансию домработницы должна была явиться вчера, — припомнил вслух. — Но не пришла и даже не перезвонила.
— Я же сказала, что опоздала! — голос Вероники звенел отчаянием. — Попросила прощения!
— Опоздала — почти на сутки, — я не сумел удержаться от упрека и даже легкой иронии.
Рейтинг девчонки в моей невидимой табели о рангах рухнул, разлетелся карточным домиком. Это кем надо быть, чтобы явиться спустя сутки после назначенного времени, ничего не объяснить, а потом еще и подписать договор, толком даже не прочитав его?
— Вы должны аннулировать договор! Порвать его! Расторгнуть! — Вероника вскочила, бросила бумаги на стол и оперлась на них ладонями, требовательно глядя мне в лицо. — И вообще, могли бы смотреть на меня, когда я с вами разговариваю!
Не мог бы. Но это ее не касается. Да уж, с таким несерьезным отношением к жизни ей и правда только помощницей по хозяйству работать.
— Я. Вам. Ничего. Не должен! — я тоже встал. Глянул на Веронику с высоты своего роста. Сто девяносто три сантиметра, на минуточку. — А вот вы мне — уже должны. Ребенка — или огромную неустойку в случае преждевременного расторжения договора. Что выбираете, Вероника?
3. Вероника. Невезучая
«Исполнитель доверяет заказчику в выборе клиники и специалистов, которые будут наблюдать за состоянием здоровья суррогатной матери…»
После двух ночей без сна глаза слипались, голова казалась тяжелой, а вместо мозга в черепной коробке лениво ворочался и переливался густой кисель.
Смысл прочитанного дошел до меня не сразу. Но когда дошел…
Я сорвалась. Впервые за двадцать восемь лет жизни позволила себе повысить голос. Причем — на чужого человека. Мрачного незнакомца, который был выше меня на голову и на полметра шире в плечах.
— Вы должны аннулировать договор! Порвать, расторгнуть! — кричала ему в лицо, чувствуя, как меня начинает колотить крупная дрожь.
Он рассчитывает, что я соглашусь родить ему ребенка?
Да ни за что!
Я больше никогда, никогда не буду рожать!
Потому что терять — это слишком. Нет, даже не больно — страшно.
Боль может прийти, а может — нет. Ко мне она так и не пришла. Или я совсем разучилась ее чувствовать. Но та ночь, когда не стало моего маленького сына, поселилась во мне навечно. И пусть вокруг рассветы и закаты менялись местами, весны превращались в лета, а осени — в зимы, мне казалось, что все это где-то в другой вселенной.
А я по-прежнему жила там. В той ничем не примечательной майской ночи, когда мой сын все еще был со мной. Брал грудь, болезненно прикусывая сосок прорезавшимся зубиком. Хныкал и капризничал — как всегда, когда чувствовал, что я нервничаю из-за того, что наш папа снова где-то задерживается…
— Я. Вам. Ничего. Не должен! — рев раненого бизона вернул меня в действительность.
Я захлебнулась — криком, подступающими слезами. Почувствовала, как подгибаются колени.
«Вы должны мне ребенка или огромную неустойку», — сквозь гул в ушах донеслись до сознания жесткие бескомпромиссные слова.
И взорвали меня снова, хотя казалось, что взрываться уже нечему.
— Неус-с-с-тойку? — произнесла я свистящим шепотом. — Будет вам неустойка, господин Скворцов!
Вынула со дна сумочки пачку купюр. Бросила в лицо нависающему надо мной мужчине. Тот даже не моргнул. Отшатнулся только тогда, когда я нечаянно задела ногтем его подбородок.
— Что вы творите, Вероника? — рявкнул раздраженно.
— Расплачиваюсь! Всю жизнь расплачиваюсь за собственную доверчивость! Ну что, вам этого хватит?!
— Это не так делается…
— Мне все равно — как! До свидания! — я рванулась прочь, споткнулась о трехногого лабрадора, который бросился мне в ноги, потеряла равновесие и рухнула на пол.
Из глаз хлынули слезы.
Навалилось все разом: так и не пережитая горечь потери. Обида на бесчувственного бывшего мужа и на свекровь, которой хватило жестокости обвинить меня в смерти ребенка. Бесконечная усталость. Страх перед будущим, которое разрушилось так неожиданно и так глупо… отчаяние — глухое, безнадежное, безразмерное.
Найджел тыкался мне в подмышку, поскуливал, будто что-то понимал и даже сочувствовал. Хозяин кабинета стоял, не двигаясь, за своим столом и молчал. А я ревела, икая, прикусывая кулак, и не могла остановиться. Мне впервые было все равно, что подумает обо мне другой человек. Незнакомец, который одной фразой сковырнул корочку с вечно кровоточащей раны на моем сердце.
Наверное, прорыдавшись, я нашла бы в себе силы, чтобы встать, оправить одежду, вернуть себе чувство собственного достоинства и уйти прочь, гордо задрав подбородок.
Однако Эдуард Евдокимович не стал дожидаться, когда я справлюсь с собой. Я не слышала, как он приблизился. Почувствовала только, как сильные руки обхватывают меня за талию, разворачивают, поднимают над полом и прижимают к прикрытой тонкой тенниской груди.
— Я отнесу вас в гостевую спальню, Вероника. Вам нужно отдохнуть. Поговорим позже, — прогудел у меня под ухом низкий голос мужчины, исходящий, казалось, от всей его грудной клетки. — Дайте знать, когда будете готовы к конструктивному диалогу.
Гостевая спальня располагалась на первом этаже двухуровневой квартиры, которой владел Скворцов. Он внес меня в затененное помещение, сгрузил на кровать. Вышел, не закрыв за собой дверь, чем-то погремел в кухне, объединенной с гостиной. Хлопнул дверцей холодильника. Вернулся в спальню, катя перед собой сервировочный столик.