Сона Скофилд – Я изменила мужу, пока он был на СВО (страница 1)

Сона Скофилд

Я изменила мужу, пока он был на СВО

Глава 1. В день, когда я изменила мужу, мне стало страшно не за брак, а за себя

Я не сразу поняла, что все уже случилось. Несколько секунд лежала неподвижно, будто если не шевелиться, можно будет не признавать очевидное. За окном мутно светился фонарь, полосой ложась на потолок. Где-то внизу хлопнула дверца машины, потом снова стало тихо. Тихо так, что я услышала собственное дыхание — частое, чужое, как после болезни.

Я смотрела в темноту и знала: домой я уже не вернусь. Не в квартиру, не в стены, не в свою жизнь — именно домой, в ту женщину, которая еще утром считала себя человеком, способным дожидаться, терпеть, держаться. Эта женщина исчезла несколько минут назад. Или раньше. Гораздо раньше. Просто сейчас я впервые не могла притвориться, что она еще жива.

Максим лежал рядом молча. Даже это было хуже любых слов. Я вдруг с ужасом подумала, что он сейчас повернется ко мне, коснется плеча, скажет что-нибудь мягкое, человеческое — и меня стошнит. Не потому, что он был мне противен. Наоборот. В этом и была вся грязь. Если бы я ненавидела его, если бы все случилось случайно, грубо, почти насильно, если бы можно было уцепиться хоть за какую-то внешнюю вину, мне было бы легче. Но никакой внешней вины не было. Только я. Только моя слабость. Только эта тихая комната, пахнущая кофе, мужским гелем для душа и теплом, которого мне нельзя было хотеть.

Я села слишком резко, натягивая на себя край пледа. Ладони дрожали так, что я не сразу смогла собрать волосы. Пальцы путались, цеплялись друг за друга, словно и они отказывались подчиняться. На полу валялась моя кофта. Я смотрела на нее долго, тупо, как на улику. Будто это не одежда, а чье-то признание, оставленное под лампой в комнате следователя.

— Алина, — тихо сказал Максим.

Я зажмурилась.

Господи, только не это. Только не мое имя таким голосом. Не после того, что я сделала.

— Не надо, — сказала я, и собственный голос прозвучал сипло, как у чужой женщины, старше меня лет на двадцать. — Пожалуйста. Не надо сейчас ничего говорить.

Он замолчал. И от этого стало еще хуже.

Я встала, чувствуя, как ноги подкашиваются, и едва не наступила на свою сумку. Она тоже была здесь. Моя сумка, мои ключи, мой телефон. Все выглядело так обыденно, так буднично, что хотелось удариться обо что-нибудь головой. Ни вспышки молнии, ни конца света, ни хотя бы театральной кары с небес. Просто обычный вечер. Обычная женщина. Обычная измена. Наверное, миллионы таких вечеров уже случались с кем-то до меня. Но мне почему-то казалось, что мир должен был хотя бы вздрогнуть. Хотя бы подать знак, что я только что сдвинула что-то важное в собственной жизни. Но мир даже не моргнул.

Телефон лежал экраном вниз. Я подняла его и увидела черный прямоугольник, в котором на секунду отразилось мое лицо. Я выглядела так, будто меня укачало. Бледная, с размазанной помадой, с какими-то чужими глазами. Не заплаканными даже. Просто пустыми.

Сообщений от Егора не было.

Я открыла чат сама, как будто хотела проверить, существует ли он еще. Последнее его сообщение пришло днем: «Позже выйду на связь. Не жди до ночи». И все. Ни смайлика, ни привычного «береги себя», ни даже точки после фразы. Сухой, короткий текст, написанный человеком, у которого есть дела важнее моего вечера, моего лица, моего одиночества, моего существования вообще.

И в ту же секунду меня будто ударило током.

Я смотрела на экран, на эти простые слова, и впервые отчетливо поняла, что изменила не мужчине из переписки. Не голосу из редких звонков. Не чужому силуэту в форме на фотографии. Я изменила собственному прошлому, всем годам, когда считала себя хорошей женой. Всем разговорам, в которых защищала его перед матерью. Всем праздникам, которые встречала одна, но с накрытым столом. Всем мелочам, из которых когда-то собирала нашу семью, даже когда она уже разваливалась у меня в руках.

Я медленно опустилась на край кресла у окна, прижимая телефон к ладони. Хотелось содрать с себя кожу. Ничего романтического, ничего красивого, ничего похожего на спасение. Только тупое, почти животное желание отменить последние полчаса, вырезать их из времени, отмотать назад, вернуться в тот момент, когда я еще стояла у двери его квартиры и могла просто уйти.

Но я не ушла.

Вот что убивало сильнее всего. Никто меня не тащил. Никто не уговаривал часами. Никто не ломал мою волю. Я сама осталась. Сама сняла пальто. Сама не отдернула руку, когда он коснулся меня. Сама позволила всему случиться. И теперь мне не на кого было злиться.

— Тебе воды дать? — спросил Максим.

Я не повернулась к нему.

Воды. Какая нелепая, нормальная фраза. Как будто мне стало плохо после душного метро, а не после собственного предательства.

— Нет.

— Ты не обязана сейчас уходить, если не можешь.

Я сжала телефон так сильно, что заныли пальцы.

И снова эта спокойная интонация. Без нажима. Без права на меня. Без фальшивой нежности, которая сделала бы все окончательно мерзким. Максим был именно таким, каким и был все последние месяцы: взрослым, тихим, осторожным человеком, рядом с которым не нужно было собирать лицо по кускам. И именно поэтому мне было страшно.

Если бы он оказался обычным хищником, обычной мужской ошибкой, одной из тех, о которых потом говорят с презрением, мне было бы легче себя ненавидеть. Но он не был ни хищником, ни ошибкой в привычном смысле. Он был человеком, рядом с которым я слишком долго вспоминала, что вообще-то живая.

Я встала и наконец обернулась. Максим сидел на краю дивана, уже одетый, опустив локти на колени. Не тянулся ко мне, не делал вид, что все под контролем. На лице у него не было ни победы, ни жалости. Только усталость. И какое-то темное, тяжелое понимание того, что мы оба перешли черту, которую нельзя было даже приближать.

— Прости, — сказал он.

От этого слова меня чуть не разорвало.

— Не смей, — выдохнула я. — Не смей просить у меня прощения так, будто ты один в чем-то виноват.

Он поднял на меня глаза, и я впервые увидела в них не только сочувствие, но и боль. Настоящую. Не за себя. За меня.

— Я не это имел в виду.

— А что ты имел в виду? — голос вдруг сорвался и стал выше. — Что теперь? Что мы будем делать вид, будто это случайность? Что этого не было? Что я сейчас уйду домой и завтра пойду в магазин, потом поставлю чайник, потом позвоню матери и скажу, что у меня все нормально? Что именно ты собираешься делать с этим “прости”?

Последние слова я почти выплюнула. Горло жгло. Я понимала, что кричу не на него, а на себя, но остановиться уже не могла.

Максим медленно поднялся.

— Я не собираюсь делать вид, что ничего не произошло.

— А я собираюсь, — сказала я быстро, почти зло. — Потому что если я не буду делать вид, я просто сдохну.

Он дернулся, будто хотел подойти, но остановил себя. И это самообладание оказалось милосерднее любого объятия.

Я отвернулась к окну. Во дворе было пусто. На лавке под деревом темнела лужа, в которой дрожал свет фонаря. Где-то на верхнем этаже кто-то задернул шторы. Обычная жизнь. Чужая жизнь. Не моя.

Я вспомнила, как впервые вошла в эту квартиру. Тогда у Максима заедал замок, и он почти десять минут возился у двери, а я стояла рядом с пакетами из магазина и зачем-то смеялась. Он тогда тоже усмехнулся, сказал: «Вот и вся моя мужественность — меня победил собственный замок». И я, кажется, в тот момент впервые за долгое время засмеялась не из вежливости, а по-настоящему. Потому что рядом со мной был мужчина, который не держался за важность. Не изображал из себя стену. Не заставлял меня чувствовать, что любая моя слабость — лишняя нагрузка. Просто был живым.

С этого все и началось. Не сегодня. Не в этот вечер. И даже не в тот день, когда он принес мне пакеты до двери, хотя я сказала, что сама справлюсь. Началось тогда, когда я впервые поймала себя на мысли, что жду шума его шагов на лестнице. Когда обычное «нужна помощь?» стало звучать опасно. Когда его голос начал успокаивать меня сильнее, чем голос собственного мужа.

Я знала это и раньше. Просто не называла своими именами.

— Алина, послушай, — сказал Максим за спиной. — Тебе сейчас нельзя садиться за руль в таком состоянии. Давай я просто вызову такси.

Я горько усмехнулась.

Какая забота. Какой аккуратный, правильный послеадский жест. И ведь дело не в том, что он делал что-то не так. Как раз наоборот — он все делал слишком по-человечески. А мне сейчас хотелось грубости. Хотелось, чтобы кто-нибудь встряхнул меня за плечи и сказал: ты мерзкая, ты жалкая, ты сама все сломала. Это было бы честнее, чем эта осторожность.

— Я сама, — сказала я.

— Ты не в том состоянии, чтобы быть одной.

Я резко обернулась.

— А в каком состоянии я, по-твоему, должна быть? Спокойной? Благодарной? Влюбленной? Какой?

Он потер ладонью лицо и устало выдохнул.

— Я не об этом.

— Я знаю, о чем ты. Ты просто пытаешься не сделать хуже.

— Да.

Прямой ответ обезоружил меня. Я даже не нашла, чем ударить в ответ.

И вдруг я поняла: хуже уже нельзя. Хуже уже случилось. Все, что будет дальше, — не падение, а последствия падения. Очень длинные, очень мучительные последствия, которые, возможно, растянутся на месяцы или годы. Но сам удар уже произошел.