Сона Скофилд – Развод в сорок.После тебя я научилась любить (страница 5)

И тут я заплакала так, как не плакала даже дома при Максиме.

Без достоинства. Без попытки держаться. Со всхлипами, от которых невозможно выговорить ни слова. Я прижимала телефон к уху и задыхалась в этих слезах, а Таня на том конце мгновенно проснулась.

– Алина? Что случилось? Ты где?

Я кое-как назвала кофейню. Через сорок минут она уже сидела напротив меня в джинсах, свитере наспех поверх майки, с влажными от дождя волосами и злым, сосредоточенным лицом.

– Он что сделал? – спросила она, еще не сняв пальто.

Я посмотрела на нее и поняла, что снова не могу говорить. Таня сама все увидела по моему лицу.

– Измена? – тихо спросила она.

Я кивнула.

Она закрыла глаза на секунду. Потом очень медленно выдохнула.

– Сволочь.

И это простое, грубое слово подействовало на меня сильнее любых утешений. Потому что в первый раз за эту ночь кто-то назвал происходящее правильно. Без аккуратных формулировок, без «может, вы оба виноваты», без «кризисы бывают у всех». Сволочь. Вот и все.

Таня пересела ко мне, взяла мои ледяные руки в свои теплые ладони.

– Домой к себе поедем, – сказала она спокойно. – Не спорь. Поспишь, потом подумаем.

– Я не хочу мешать…

– Замолчи, – отрезала она. – И вообще не начинай сейчас эту свою привычную песню про то, что ты всем мешаешь. Сегодня нет. Сегодня ты просто поедешь ко мне.

Я кивнула. У меня не было сил спорить.

У Тани дома пахло кофе, лавандой и чем-то сладким, кажется, ванильными свечами. В прихожей стояли ее яркие сапоги, на вешалке висел красный шарф, на кухонном столе лежали каталоги с цветами и ленты для букетов. Ее квартира всегда была похожа на нее саму – живая, чуть хаотичная, теплая. Я приходила сюда много раз, но сегодня все казалось почти болезненно чужим. Слишком уютным. Слишком настоящим. Слишком не похожим на ту пустоту, которая была у меня внутри.

Таня уложила меня на диван в гостиной, сунула в руки стакан воды и таблетку от головы, заставила выпить и накрыла пледом.

– Спи, – сказала она.

– Я не смогу.

– Сможешь. Организм тебя выключит, даже если мозг будет сопротивляться.

Она оказалась права. Я даже не заметила, как провалилась в тяжелый, липкий сон, где все смешалось: наша кухня, сообщение от Лены, белые зубы, чужое вино, Максим у окна, лифт, дождь, мое отражение в зеркале и одно слово, которое билось внутри меня, как молоток: поздно.

Я проснулась около полудня с ощущением, будто по мне ночью проехали катком.

Несколько секунд я лежала неподвижно, глядя в потолок и не понимая, где нахожусь. Потом все вернулось разом. Так резко, что стало трудно дышать.

Измена.

Лена.

Максим.

Конец.

Я села на диване, прижала ладони к лицу и почувствовала, что оно горит. Глаза опухли, голова раскалывалась, во рту стоял металлический привкус слез и бессонной ночи.

На кухне звякнула чашка. Таня, услышав, что я проснулась, вошла в гостиную с кружкой кофе.

– Доброе утро, – сказала она так, будто это было обычное утро, а не утро после крушения моей жизни.

Я взяла кружку, вдохнула запах и вдруг поняла, что не хочу кофе. Вообще ничего не хочу. Ни есть, ни пить, ни говорить. Хотелось лечь обратно и исчезнуть.

Таня села напротив.

– Ну? – мягко спросила она. – Рассказывай.

И я рассказала.

Все. От первого сообщения на экране до его «мне с ней легко». От моего «выйди» до его «ты не единственная, кому тяжело». От того, как я шла под дождем, до того, как снимала кольцо под фонарем.

Таня слушала молча. Только один раз стиснула губы так, что они стали белыми, когда я повторила его фразу: «Когда-то – да».

Когда я закончила, в комнате повисла тишина.

– Вот ублюдок, – тихо сказала Таня.

Я вяло качнула головой.

– Не говори так.

Она уставилась на меня так резко, что я даже вздрогнула.

– Нет, буду. Потому что кто-то должен сказать это вслух, раз ты опять собираешься его оправдывать.

– Я не оправдываю…

– Алина, ты только что пересказала мне, как этот человек месяцами изменял тебе, потом стоял на кухне с лицом, будто ты ему мешаешь ужинать, и в итоге еще заявил, что ему тоже тяжело. И после этого ты говоришь мне «не говори так»?

Я опустила глаза в кружку.

– Я просто… не могу так быстро перестать его любить.

Последнее слово повисло между нами тяжело и унизительно.

Любить.

Какое жалкое, беспомощное слово в такой ситуации. Оно не защищает. Не помогает. Не делает человека лучше. Оно только оставляет тебя без кожи, когда тот, кого ты любишь, решает пройтись по тебе ногами.

Таня смягчилась. Потянулась и накрыла мою руку своей.

– Я знаю, – сказала она тише. – Конечно, не можешь. Восемнадцать лет так не выключаются. Но любовь – это не повод терпеть унижение. И уж точно не повод теперь винить себя.

Я подняла на нее взгляд.

– А кого мне винить? Посмотри на меня, Тань. Мне сорок. Сорок. Не двадцать пять, не тридцать. Я уже не та женщина, ради которой сходят с ума. Не та, с которой начинают сначала. У меня морщины у глаз, я сто лет не покупала себе нормальное платье, я всю жизнь жила домом, его работой, Лизой, счетами, расписаниями. А у нее тридцать два. Ей легко. Она, наверное, смеется, выглядит свежо, у нее нет за плечами мешка из быта и привычек. Конечно, он выбрал ее.

Сказав это, я почувствовала одновременно стыд и отчаяние.

Вот она. Самая голая правда. Не просто измена. Не просто предательство. А ощущение, что тебя заменили на более новую, более удобную, более желанную версию женщины.

Таня смотрела на меня несколько секунд, потом резко поставила свою чашку на стол.

– Значит, слушай меня внимательно, – сказала она. – То, что я сейчас скажу, тебе не понравится. Но я все равно скажу. Тебя предали не потому, что тебе сорок. И не потому, что ты недостаточно свежая, легкая или красивая. Тебя предали потому, что рядом с тобой оказался человек, которому удобно брать и не отдавать. Которому можно было годами жить на твоей верности, на твоем терпении, на твоей способности все склеивать, а потом пойти искать легкость на стороне. Это про него. Не про твой возраст.

Я молчала.

– И еще, – продолжила она. – Прекрати говорить о себе так, будто тебе уже пора на кладбище. Тебе сорок, а не девяносто. У тебя руки, ноги, голова на месте, ты умная, красивая женщина, просто ты за последние годы сама себя похоронила под словом «надо». Надо потерпеть. Надо понять. Надо не устраивать сцен. Надо сохранить семью. Надо быть мудрой. Вот и домудрилась.

Я болезненно усмехнулась.

– Спасибо. Очень поддержала.

– Я не поддерживать приехала. Я тебя откапывать собираюсь.

Она встала, подошла к окну, потом обернулась ко мне.

– Ты знаешь, что я видела последние лет пять, когда смотрела на тебя?