Сона Скофилд – После измены я стала его позором (страница 9)

Я усмехнулась.

– После измены муж почему-то всегда считает крайностью именно чемодан жены.

– Я не это имею в виду.

– А что ты имеешь в виду?

Он подошел ближе.

– Что не нужно рубить все за сутки. Мы взрослые люди. Есть имущество, документы, общая жизнь, в конце концов.

Общая жизнь.

Какое удивительно удобное словосочетание. Особенно в устах мужчины, который уже разделил ее надвое сам.

– Вчера, когда ты ужинал с любовницей, тебя общая жизнь не останавливала, – сказала я.

Он поморщился.

– Не надо снова так.

– Как именно? С точностью?

– С ненавистью.

Я выпрямилась.

– Это не ненависть, Игорь. Ненависть – чувство живое. А я сейчас просто не собираюсь тебя беречь.

Он смотрел на меня молча. Видимо, ждал, что под этим жестким текстом все равно появится знакомая женщина, которая рано или поздно спросит главное: ты ее любишь?

Но мне это было неинтересно.

Любит он ее, не любит, давно ли это, серьезно ли, временно ли – все это уже не имело значения. Потому что основной факт давно был установлен: он жил так, будто право на мою верность у него есть, а обязанность на честность – нет.

– Ты куда вообще собралась? – спросил он.

– В квартиру.

– В какую еще квартиру?

– В съемную.

Его лицо изменилось. На секунду. Совсем чуть-чуть. И я вдруг увидела, как в нем впервые по-настоящему шевельнулся страх.

Не за меня.

За последствия.

Потому что одно дело – измена внутри брака, где жена остается в доме, в режиме разговора, в удобной доступности для будущих манипуляций. И совсем другое – жена, которая уже физически вынимает себя из пространства.

– Это уже перебор, – сказал он.

– Нет. Это логистика после унижения.

– Ты ведешь себя как обиженный подросток.

Я на секунду закрыла глаза.

Вот оно. Любимое мужское оружие, когда женщина не остается в рамках удобной боли. Обесценить не поступок, а реакцию на поступок. Сделать ее детской, чрезмерной, непропорциональной.

Я открыла глаза и сказала очень спокойно:

– Если тебе изменит женщина, с которой ты живешь десять лет, приготовишь ей ужин, а потом увидишь ее с другим мужчиной в месте, где когда-то отмечал годовщину, я обещаю – ты тоже сможешь вести себя как зрелый философ. Но пока это моя ситуация, и я не нуждаюсь в твоих стандартах адекватности.

Он ничего не ответил.

И это было хорошо.

Потому что именно в молчании мужчины вроде него наконец слышат, что прежняя власть над тоном разговора кончилась.

Я взялась за ручку чемодана.

Он отступил в сторону, но только на полшага.

– Мы же все равно будем это обсуждать, – сказал он уже тише.

– Возможно.

– Тогда зачем этот спектакль с уходом?

Я посмотрела на него долго.

Потом ответила:

– Потому что если я останусь здесь хотя бы еще на одну ночь, ты начнешь думать, что все еще можно собрать обратно в твоем темпе. А я больше не хочу жить в темпе мужчины, который предал меня так буднично.

Он опустил взгляд.

Наверное, впервые за все это время ему стало хоть немного стыдно. Или не стыдно – неприятно. Но даже если так, это уже не имело воспитательной силы для меня.

Я прошла мимо него в прихожую.

Взяла пальто.

Надела ботинки.

Телефон, ключи, сумка, чемодан.

Все.

Никакой драмы.

Никакого последнего взгляда на квартиру.

Никаких “как мы дошли до этого”.

На пороге он сказал:

– Алла.

Я обернулась.

– Что?

Он стоял в коридоре, высокий, собранный, уже почти снова в своем мужском лице, как будто сейчас нашел бы нужные слова, правильную интонацию, форму, в которой можно остаться достойным хотя бы самому себе.

Но не нашел.

И тогда я вдруг поняла: самое сильное унижение иногда не то, что тебе изменили.

А то, что человек, которому ты отдала столько лет, даже не способен после этого сказать ничего по-настоящему человеческого.

– Ничего, – произнес он наконец.

Я кивнула.

– Вот именно.