Сона Скофилд – После измены я перестала быть хорошей женщиной (страница 7)

Сын рассказывал про школу. Что у одного учителя опять сдвинули сроки контрольной. Что кто-то в классе принес электронку и теперь всех трясут. Что в понедельник после уроков ему надо остаться, потому что готовят какой-то проект. Я слушала, кивала, спрашивала что-то по инерции, и от этого становилось особенно страшно. Мир уже рухнул, а ты все еще уточняешь, поел ли ребенок в школе и не забыл ли физру на завтра.

Артем сидел напротив и тоже играл в нормальность.

Вот это, наверное, и было самым мерзким зрелищем за весь день. Мужчина, которого утром ты поймала на измене, вечером уже режет мясо, спрашивает сына, сделал ли тот английский, и берет соль так буднично, будто наша кухня все еще принадлежит браку, а не его руинам.

Я наблюдала за ним почти отстраненно.

За руками. За лицом. За тем, как он избегает смотреть на меня дольше секунды. За этой странной смесью осторожности и внутренней раздраженности, которую я уже очень хорошо начала читать. Он не раскаивался. Он адаптировался. Пытался прожить вечер так, чтобы остаться в управляемой реальности: ребенок дома, жена молчит, скандала нет, значит, можно дотянуть до момента, когда разговор будет идти уже на его условиях.

Неправда.

Мое молчание было не уступкой.

Подготовкой.

Сын ушел к себе около девяти.

Как всегда, взял со стола яблоко, бросил через плечо: «Я в наушниках, если что – стучите», – и исчез в комнате. Мы остались вдвоем.

Только теперь квартира стала другой. Не семейной. Тесной. Как место, в котором два человека слишком долго делили одну жизнь, не замечая, что для одного из них она уже давно стала не общей, а формальной.

Артем встал первым.

Собрал тарелки.

Поставил их в раковину.

И в этом тоже была его старая привычка – начать делать что-то руками, когда разговор становится опасным. Мужчины часто моют кружки и двигают стулья не потому, что помогают, а потому, что телу нужен способ не стоять лицом к своей правде неподвижно.

– Пойдем в комнату, – сказал он.

Я подняла глаза.

– Нет.

Он замер.

– Почему?

– Потому что это наш дом. И я хочу говорить здесь.

Он смотрел непонимающе.

И в эту секунду я вдруг отчетливо осознала еще одну вещь, от которой стало почти физически больно: все эти годы я называла эту квартиру “нашей” автоматически. Наш дом, наш стол, наша спальня, наша жизнь. Но если вдуматься честно, что здесь было моего, кроме труда и привычки?

Шторы выбирала я.

Уют делала я.

Холодильник наполняла я.

Пыль стирала я.

Пледы покупала я.

Фотографии печатала и ставила в рамки я.

Праздники собирала я.

Сыновью жизнь в квартире организовывала я.

А он?

Он в ней жил.

Пользовался.

Приходил и уходил.

Раздражался, если что-то не так.

Оценивал, удобно ли.

И, как оказалось, спокойно выносил из этого дома себя к другой женщине, не переставая возвращаться сюда как в обслуженную, привычную, теплую среду.

Тогда я впервые посмотрела на наш дом и поняла: жила в нем не хозяйкой.

Удобной женщиной.

Той, что делает все пригодным для жизни, но не задает вопросов о праве на эту жизнь.

Я встала из-за стола.

Не пошла в гостиную. Не пошла в спальню. Осталась на кухне, опершись ладонями о край столешницы.

– Давай здесь, – сказала я.

Артем выдохнул.

Раздраженно.

– Ты специально?

– Что именно?

– Выбираешь максимально дурацкий формат.

Я даже не сразу ответила.

Потому что эта фраза была настолько точной в своей подлости, что мне потребовалась секунда просто на то, чтобы уложить ее в голове. Не он выбрал любовницу. Не он притащил чужую женщину в нашу жизнь. Не он утром солгал мне в глаза. Нет. Я выбираю дурацкий формат.

– А какой формат был бы удобнее? – спросила я. – Чтобы я сидела на диване с пледом, а ты рассказывал мне о своей сложной мужской растерянности?

– Перестань.

– Нет, Артем. Это ты перестань делать вид, будто сегодня еще существует хотя бы один удобный формат.

Он сел.

Не за стол, а на край подоконника, как будто хотел одновременно остаться в разговоре и сохранить иллюзию, что вот-вот встанет и уйдет, если ему станет слишком неприятно.

Я заметила это движение и почему-то особенно разозлилась. Потому что да – именно так он, видимо, жил со мной последнее время. Полуприсутствием. Готовностью выйти из любой близости раньше, чем она станет настоящей.

– Как ее зовут? – спросила я.

Он молчал.

– Артем.

– Зачем тебе?

– Чтобы перестать называть “это” просто историей про тебя. У любой грязи есть имя.

Он потер переносицу двумя пальцами.

– Алина.

Я кивнула.