Сона Скофилд – После измены я перестала быть хорошей женщиной (страница 4)
– Нет. Разведена.
– Работает с тобой.
– Да.
– И все знают?
На этот раз он не ответил сразу.
Я рассмеялась.
Коротко. Горько.
– Господи. Конечно. Все знают, да? Кроме меня.
– Не драматизируй.
Вот после этой фразы я уже не просто разозлилась.
Меня будто физически ударило.
Не драматизируй.
То есть жена, узнавшая утром у плиты, что муж полгода живет с любовницей, все еще должна следить, чтобы ее реакция соответствовала правильному уровню. Не слишком громко. Не слишком больно. Не слишком по-настоящему.
– Ты спал с другой женщиной несколько месяцев. Она пишет тебе такое утром. А я не должна драматизировать?
– Я не это имел в виду.
– Нет, именно это.
Я подошла к столу.
Опустила ладони на спинку стула, чтобы не дать себе сорваться в тот крик, который потом ему же было бы так удобно использовать против меня. Потому, что мужчины типа Артема очень быстро забывают собственную подлость, если женщина в ответ плачет слишком громко. Тогда уже обсуждают не их поступок, а твою форму боли.
– Ты любишь ее? – спросила я.
Он закрыл глаза.
Всего на секунду.
И в этой секунде было больше ответа, чем в любом последующем слове.
– Я не знаю.
Вот и все.
Самая трусливая мужская фраза после измены. Не знаю. Не “нет”. Не “да”. А именно то промежуточное болото, в котором можно еще какое-то время жить без полной ответственности ни за одну сторону. Жену не добил, любовницу не назвал любовью, себя не зафиксировал как подонка. Удобно.
– А меня ты любишь? – спросила я.
Он посмотрел на меня с такой усталостью, будто этот вопрос сейчас был почти жестокостью с моей стороны.
– Ты сейчас правда хочешь это обсуждать?
И тогда до меня окончательно дошло.
Не просто что у мужа есть другая.
А что мой муж давно уже живет в таком внутреннем устройстве, где мои самые прямые и больные вопросы кажутся ему несвоевременными и неудобными. То есть я уже очень давно перестала быть для него человеком, которому нужна правда в момент ранения. Я стала фактором, который надо правильно обработать.
Я кивнула.
Очень спокойно.
– Понятно.
Он тут же поднял голову.
Вот это его и напугало.
Не слезы. Не крики. Не тарелка, разбитая о стену. Спокойствие. Потому, что спокойная женщина в такой момент больше не работает на спасение общего вида. А значит, может сделать что-то по-настоящему опасное для мужского комфорта.
– Что тебе понятно? – спросил он.
Я посмотрела на сковородку, где уже совсем остыли сырники.
На его нетронутый кофе.
На телефон, лежащий экраном вниз.
На наши шестнадцать лет, сжатые до утренней кухни и нескольких жалких фраз.
– Что ты давно не любишь меня настолько, чтобы говорить правду до того, как она сама ляжет мне на стол.
Он резко отодвинул стул.
– Не надо все сводить к одному.
– Я ничего не свожу. Это ты все развел по разным комнатам. Тут жена, тут сын, тут дом, тут коллега, тут “не то, что ты думаешь”, тут “не драматизируй”, тут “не сейчас”. А я просто стою посреди твоей конструкции и наконец называю ее одним словом.
– И каким же?
Я посмотрела прямо.
– Предательство.
Он отвернулся.
Снова.
Вот так мужчины и выдают самое главное – не тем, что говорят, а тем, на какие слова не выдерживают смотреть в лицо.
Сын вышел в коридор именно в этот момент.
Мы оба услышали шаги.
Артем сразу собрался. Лицо стало закрытым, раздражение ушло внутрь. Опять. Снова удобная мужская скорость. Как быстро они умеют задвигать собственную подлость поглубже, когда рядом появляются дети, соседи, родители, любой внешний глаз, перед которым им важно остаться нормальными.
– Не здесь, – процедил он.
Я посмотрела на него и вдруг с пугающей ясностью поняла: нет. Как раз здесь. Именно здесь, на кухне, между нашим сыном, остывшими сырниками и его телефоном, лежит настоящая картина нашего брака. Не в кабинете психолога, не на вечернем “взрослом” разговоре под бутылку вина. А здесь. В том месте, где жизнь обычно бывает настоящей.
Но при сыне я действительно не хотела.
Не ради Артема.
Ради мальчика, который еще не знал, что этим утром его мать окончательно перестала быть хорошей женщиной для его отца.
Я вытерла руки полотенцем.
Сняла его с крючка.
Сложила.
Слишком аккуратно.
Потому, что иначе руки бы выдали дрожь.