Сона Скофилд – Плохая жена. Честно (страница 5)

Но беда в том, что молчание редко остается нейтральным. Оно почти всегда обрастает смыслом. Если ты просто не говоришь — это еще пауза. Если ты не говоришь, но ждешь, чтобы другой почувствовал твою закрытость, это уже послание. Если ты не говоришь, потому что хочешь, чтобы он сам понял, как тебе больно, это уже форма давления. А если ты не говоришь, но внутренне все время надеешься, что именно это молчание наконец научит его, как с тобой надо, то это уже почти воспитание через холод. Очень тихое. Очень женское. Очень разрушительное. И я слишком долго не хотела признавать, что в моем молчании давно было не только бессилие, но и скрытое желание наказать.

Я умела делать это почти красиво. Не демонстративно. Без театра. Я не ходила с поджатыми губами по квартире, не закатывала глаза, не отвечала односложно так, чтобы любой понял: я обиделась. Нет. Все было тоньше. Я могла разговаривать нормально, но не пускать глубже. Могла ответить по делу и оставить после ответа ощущение стены. Могла сидеть рядом, не уходить, не отворачиваться, даже поддерживать бытовой разговор, но при этом быть эмоционально настолько недоступной, что рядом со мной становилось пусто. И, наверное, именно это было самым страшным: внешне я все еще выглядела приличной женщиной, а внутренне уже создавала пространство, в котором другому становилось одиноко даже в моем присутствии.

Мне долго казалось, что я молчу потому, что берегу себя. Это было приятно думать. В этом была определенная гордость. Вот я, взрослая женщина, не бегаю с каждым чувством в руках, не требую немедленной эмоциональной реакции, не превращаю отношения в бесконечную терапию. Я выдерживаю. Я умею не грузить. Я не устраиваю давление слезами и разговорами до трех ночи. Но правда оказалась менее красивой. Я молчала не только потому, что берегла себя. Я молчала еще и потому, что через это молчание хотела вернуть себе власть. Когда женщина чувствует себя недооцененной, непрослушанной, эмоционально обесцененной, ей очень трудно не искать хоть какую-то точку влияния. И молчание становится такой точкой. Ты больше ничего не просишь. Ничего не объясняешь. Не предлагаешь близость открыто. Не рискуешь быть снова отвергнутой. Зато теперь другой должен сам догадываться, чувствовать, замечать, вытягивать. Это дает странное чувство морального превосходства. Очень ядовитое, но в моменте почти сладкое.

Сладость тут в том, что молчаливая женщина почти всегда кажется себе правой. Она же не орет. Не унижает. Не делает ничего откровенно плохого. Она просто замолчала. Просто устала. Просто не хочет снова говорить в пустоту. Просто держит дистанцию. Но если быть до конца честной, молчание может быть гораздо более изматывающим, чем один тяжелый разговор. Потому что с разговором хоть что-то можно сделать. От него можно уйти, на него можно ответить, с ним можно спорить. А с молчанием нельзя ничего. Оно не дает формы. Не дает слов. Не дает шанса понять, где именно проход к тебе снова закрыт и чем. Оно делает другого беспомощным. И иногда именно эта беспомощность и становится бессознательной целью.

Я сейчас пишу это и чувствую, как во мне поднимается сопротивление. Очень живая часть меня все еще хочет сказать: но ведь мне и правда было больно. И это правда. Больно было. Очень. Я не молчала на пустом месте. Не выдумывала проблемы из воздуха. Не играла в оскорбленную сложность ради собственного удовольствия. За каждым моим уходом в себя стояло реальное недовольство, реальная обида, реальная накопленная тоска. Но наличие боли еще не делает мои способы обходиться с ней безупречными. Именно это и есть самая взрослая, самая неприятная часть честности: признать, что даже подлинная рана не всегда рождает чистые реакции. Иногда она рождает очень точную пассивную жестокость.

Я думаю, одиночество в браке редко возникает только потому, что один недодал, а другой не дождался. Часто оно возникает еще и потому, что два человека перестают быть друг для друга местом, где можно что-то произнести живым голосом. Я перестала быть таким местом довольно рано, просто долго не хотела это замечать. Со мной стало трудно говорить не потому, что я устраивала бои, а потому, что за моим спокойствием уже стояло слишком много невыраженного суда. Внешне я была собранной. Внутри — переполненной. И чем больше я наполнялась невысказанным, тем тяжелее было кому-то действительно быть со мной рядом. Потому что молчание, если оно заряжено обидой, всегда чувствуется. Даже когда в комнате тихо, оно все равно давит на воздух.

Есть особая форма женского молчания, от которой действительно можно почувствовать себя лишним человеком в собственном доме. Когда ты вроде бы не изгнан, но и не приглашен внутрь. Когда тебе отвечают, но не откликаются. Когда тебя не прогоняют, но и не впускают в живое пространство чувств. Когда все идет своим чередом, но из происходящего как будто вынули тепло. Я создавала именно такую атмосферу, и мне больно это признавать, потому что слишком долго я считала себя жертвой чужой эмоциональной слепоты. А потом оказалось, что рядом со мной тоже можно было умирать от одиночества. Не потому, что я плохая в простом и грубом смысле. А потому, что я научилась молчать так, что в этом молчании не оставалось места для другого.

Наверное, самое точное слово для того периода — бойкот. Не внешний. Не формальный. Внутренний. Я как будто объявила забастовку собственному теплу и ждала, что мужчина рядом это заметит, испугается, поймет масштаб моей боли и наконец изменится. Но люди редко меняются от того, что рядом с ними становится холоднее и тише. Чаще они либо тоже уходят в себя, либо начинают защищаться, либо просто привыкают жить на пониженной эмоциональной температуре. И тогда женщина получает не прозрение с его стороны, а еще больше того самого одиночества, от которого и пыталась защититься. В этом трагедия молчания: оно обещает власть, а приносит еще большую разобщенность.

Иногда я думаю, что в тот период мне не хватало не только смелости говорить, но и смелости быть понятой не сразу. Потому что живой разговор — это всегда риск. Ты можешь сказать глубоко и не получить в ответ глубины. Можешь открыться, а другой уйдет в защиту. Можешь назвать свою боль, а человек рядом услышит в ней обвинение. Это страшно. И молчание кажется намного безопаснее. Но его безопасность фальшивая. Оно просто откладывает правду и делает цену за нее выше. Чем дольше женщина молчит из обиды, тем труднее потом вообще вспомнить, как звучит ее настоящий голос без внутреннего льда.

Теперь я понимаю, что молчание не было моей зрелостью. Оно было моей усталостью, моим страхом, моей гордыней и моим способом не оказаться еще раз в положении той, которая просит тепла и получает слишком мало. Но кроме всего этого оно было еще и тем, что делало рядом со мной одиноко. И если раньше мне хотелось говорить о том периоде языком благородной женской выдержки, то сейчас я выбираю более точные слова. Я не просто молчала. Я создавала тишину, в которой любовь не знала, куда себя деть. Я делала дом внешне спокойным, но внутренне глухим. И, возможно, именно с этого началось одно из самых тяжелых разрушений — не скандал, не измена, не уход, а тот вид одиночества, который рождается внутри двоих, когда один из них разучивается говорить не словами вообще, а сердцем.

Глава 6. Обида стала моим характером раньше, чем я это заметила

Я долго думала, что обида — это чувство. Реакция. Временное состояние. Что-то, что приходит, когда тебя задели, и уходит, когда тебя услышали, обняли, объяснили, исправили, раскаялись, наконец поняли. Мне казалось, что обида живет внутри конкретных ситуаций. Вот здесь он не заметил. Вот здесь недодал. Вот здесь опоздал с важным. Вот здесь ответил не тем тоном. Вот здесь не пришел туда, куда должен был прийти сердцем, а не телом. И если бы тогда кто-то сказал мне, что обида может однажды перестать быть чувством и стать характером, я бы, наверное, возмутилась. Потому что в моем представлении характер — это что-то устойчивое, почти природное. А обида — это то, что со мной сделали. То, что я вынуждена переживать. То, что на меня свалилось. Я не понимала самой страшной вещи: иногда то, что с нами делают, если слишком долго оставлять внутри без правды и движения, начинает становиться тем, какими мы становимся сами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.