Сона Скофилд – Он изменял мне и смотрел в глаза (страница 2)

Глава 2. Его ложь была такой спокойной, будто мое унижение давно стало нашей привычкой

Ложь Артема никогда не звучала как ложь.

В этом и была самая страшная часть моей жизни с ним. Он не суетился, не повышал голос, не срывался на грубость в те моменты, когда ему нужно было выкрутиться. Наоборот. Чем ближе я подбиралась к правде, тем спокойнее он становился. Тем ровнее говорил. Тем взрослее выглядел на фоне моей растерянности. И если бы кто-то увидел нас со стороны в то утро, он бы, наверное, решил, что я — уставшая, нервная женщина, которая зачем-то ищет проблему там, где муж просто живет своей сложной взрослой жизнью.

Я не пошла на работу. Написала, что возьму день за свой счет, сослалась на мигрень и выключила звук телефона. Мне не хотелось никого слышать. Ни коллег, ни Нину, которая наверняка по одному моему «все нормально» поняла бы, что все давно ненормально, ни тем более Артема. Я сидела на кухне в той же футболке, в которой проснулась, и смотрела на матово-золотую ложку, которую достала из посудомойки и положила перед собой на стол.

Глупый предмет. Почти смешной. Не трусы в кармане, не чужой волос на пиджаке, не помада на воротнике. Просто ложка. Изящная, тонкая, чужая. Но она лежала на нашем столе, в нашем доме, среди наших вещей так спокойно, будто имела на это право. И чем дольше я на нее смотрела, тем яснее понимала: дело не в ней. Дело в том, что я уже давно живу среди чужих следов, просто раньше старательно делала вид, что не узнаю их.

Около одиннадцати Артем написал: «Как ты?»

Я смотрела на экран и не отвечала.

Через десять минут пришло второе сообщение: «Надеюсь, ты не накрутила себя окончательно».

Вот это у него тоже всегда получалось идеально. Не «прости». Не «давай поговорим». Не «я понимаю, что тебе больно». А это мягкое, гладкое, почти заботливое смещение фокуса, в котором проблема уже заключалась не в его поведении, а в моем состоянии. Не он сделал что-то чудовищное. Я накрутила. Я ушла в свои эмоции. Я перестала быть рациональной. Он всегда умел оставить себе роль единственного взрослого в комнате.

Я все-таки ответила.

«Кто такая Инга?»

Он прочитал почти сразу. Печатал недолго.

«Я же сказал. Клиент».

Я уставилась в эти два слова и почувствовала, как внутри поднимается ледяная, очень ясная злость. Даже не боль. Боль была ночью. Сейчас пришло что-то суше и тверже.

«Клиенты пишут тебе, что думают о вчерашнем?»

Он не отвечал минуты три. Потом прислал:

«Если ты хочешь ссориться, я не буду делать это сообщениями».

Конечно. Он никогда не делал это там, где текст может остаться. Никогда не произносил лишнего в той форме, которую можно перечитать. Все самое важное он делал голосом, взглядом, паузой, выражением лица. Так, чтобы потом всегда оставался выход в виде: «Ты не так поняла». В этом тоже была его система. Не просто ложь, а ложь, которую невозможно ухватить руками.

Я положила телефон экраном вниз и впервые за много лет позволила себе честную мысль: я боюсь его не потому, что он опасен внешне. Я боюсь его потому, что рядом с ним всегда теряю уверенность в собственной реальности.

К полудню меня начало трясти. Не истерикой — пустотой. Я прошлась по квартире, собрала чашки, зачем-то заправила кровать, разобрала пакет с продуктами, которые привезли еще вчера вечером. Все это было похоже на дурную театральную постановку под названием «нормальная жизнь продолжается». Я открывала шкафы, закрывала, возвращалась в спальню, снова шла на кухню. В какой-то момент остановилась перед зеркалом в прихожей и долго смотрела на свое лицо. Я выглядела почти обычно. Немного бледнее, чем всегда. Глаза чуть темнее. Но в целом — та же самая Лика Самойлова, которую соседи считали спокойной, ухоженной, благополучной женщиной.

Я вдруг подумала, что именно так и выглядят браки, в которых женщину годами медленно стирают. Без синяков. Без полиции. Без разбитой мебели. Просто в один день ты смотришь на свое лицо и понимаешь, что давно живешь как свидетельница чужой версии событий.

В час дня позвонила Нина. Я не хотела брать трубку, но она позвонила второй раз, потом третий.

— Что случилось? — спросила она без приветствия.

— С чего ты взяла, что что-то случилось?

— Потому что ты не берешь трубку, а когда берешь, говоришь как человек, который сутки просидел в ванной на полу. Что произошло?

Я молчала.

— Лика.

— Кажется, Артем мне изменяет.

Даже странно, как просто это прозвучало вслух. Не красиво. Не страшно. Не драматично. Просто слова. Но после них мир уже не мог остаться прежним.

Нина тоже не заговорила сразу.

— Ты уверена?

— Нет. Да. Не знаю. Я видела сообщение. И…

— И?

— И мне кажется, я давно все знала.

Она вздохнула так, будто не удивилась. Это задело меня почти сильнее всего.

— Ты что, тоже это видела? — резко спросила я.

— Я не видела ничего конкретного, — осторожно сказала Нина. — Но ты давно рядом с ним как будто все время уменьшаешься. Я не про измену сейчас. Я про тебя.

Это было так точно, что мне захотелось оборвать разговор.

— Спасибо, очень поддержала.

— Лика, не начинай. Я не обвиняю тебя. Я говорю, что с тобой рядом с ним давно что-то не так.

— Со мной или с ним?

— С ним. Но платишь за это ты.

Я села на стул и закрыла глаза. Именно такие фразы я ненавидела больше всего. Не потому, что они были жестокими. А потому, что в них было слишком много правды, которую я годами обходила стороной.

— Он сказал, что я накручиваю себя, — произнесла я.

Нина горько усмехнулась.

— Ну конечно. А что еще он мог сказать? Что ты наконец перестала быть удобной?

Мы проговорили почти сорок минут. Вернее, в основном говорила она, а я либо молчала, либо повторяла одно и то же: «может, я правда преувеличиваю», «может, это не то, что я думаю», «может, там все не так однозначно». И чем дольше я себя слушала, тем сильнее мне становилось противно. Не из-за слабости. Из-за узнавания. Я уже слышала этот собственный голос раньше. После его грубых замечаний. После вечеров, когда он исчезал из разговора прямо посреди ужина. После его холодной отстраненности в постели. После каждого случая, когда мне было плохо, а он умудрялся сделать так, что в итоге виноватой чувствовала себя я.

— Ты понимаешь, что сейчас защищаешь не его, а ту жизнь, в которую вложила слишком много лет? — тихо спросила Нина.

Я не ответила.

Потому что да. Именно это я и делала.

После разговора я открыла ящик с документами, где лежали наши старые бумаги, гарантии на технику, договоры, чеки, страховки, ненужные открытки и прочий бытовой архив брака. Я сама не знала, что ищу. Может быть, заземление. Может, доказательство того, что когда-то все было настоящим. Среди папок нашлась тонкая пачка фотографий, которые я давно собиралась убрать в альбом и так и не убрала. Наш отпуск в Черногории. Новый год у моих родителей. Какая-то дурацкая летняя веранда, на которой Артем держал меня за запястье и улыбался в камеру той спокойной мужской улыбкой, которой потом научился врать.

Я села прямо на пол и перебирала фотографии одну за другой. На каждой из них у меня было лицо женщины, уверенной, что она любима. Не счастливой безоблачно — нет, я никогда не была такой. Но уверенной в главном. И, наверное, именно это унижает сильнее всего: не когда тебя обманывают один раз, а когда ты вдруг понимаешь, что часть твоей любви долгие годы стояла на человеке, который смотрел тебе в глаза и параллельно строил что-то еще.

Ближе к вечеру он позвонил сам.

Я долго смотрела на экран, прежде чем взять трубку.

— Да.

— Ты дома?

— А где я должна быть?

— Лика, не надо.

Опять этот тон. Ровный, снижающий, будто я первой начала вести себя недостойно.

— Тогда как надо, Артем?

— Надо спокойно. Я приеду, и мы поговорим.

— О чем именно?

— О том, что у тебя случился очередной эмоциональный перекос из-за одной фразы в телефоне.

Я даже не сразу поняла, что он сказал. Не из-за сложности. А из-за чудовищной наглости этой конструкции. Очередной. Эмоциональный. Перекос. Из-за одной фразы. Он упаковал мое унижение в диагноз, а свою ложь — в нейтральное обстоятельство.

— Ты сейчас серьезно? — спросила я.