Сона Скофилд – Муж по договору, любимый навсегда (страница 14)

– Даже если бы и так, – сказала я, – у тебя нет ни морального, ни человеческого права сейчас что-то мне предъявлять.

– Значит, всё уже было? – голос у него стал ниже, опаснее. – Ты поэтому так легко всё решила?

Я смотрела на него с таким изумлением, что злость на секунду отступила.

– Господи, Максим. Ты правда хочешь сейчас спастись тем, что заподозришь в грязи меня?

– Я просто спрашиваю.

– Нет. Ты хватаешься за шанс перестать быть единственным виноватым.

Он шагнул ближе.

– Кто это?

И тут случилось то, чего он явно не ожидал.

Я не отступила.

Не испугалась.

Не начала оправдываться.

Просто очень спокойно сказала:

– Мужчина, который хотя бы не врёт мне в глаза.

Он замер.

А я вдруг поняла, что это правда. Пока ещё страшная, сырая, непонятная – но правда.

Андрей ничего мне не обещал. Не изображал любовь. Не просил подождать, потерпеть, понять. Он просто предложил честные условия. И после двенадцати лет женской привычки жить между недосказанностями это звучало почти как роскошь.

Максим сжал челюсть.

– Ты с ума сошла.

– Возможно. Но это всё равно лучше, чем оставаться здесь и делать вид, что ты просто запутался.

Я открыла дверь.

Он стоял в прихожей, бледный, злой, растерянный. И в эту секунду впервые за всё время выглядел не сильным мужчиной, а человеком, который внезапно понял: жена, которую он давно считал предсказуемой, вышла из его сценария.

– Алина, – сказал он резко. – Если ты сейчас начнёшь делать глупости, потом не откатишь назад.

Я обернулась.

– А вот ты, Максим, уже сделал. И давно.

Я вышла и закрыла за собой дверь.

На лестничной площадке было прохладно. Сердце колотилось так, будто я не спускалась к лифту, а бежала. Пальцы дрожали, но внутри – впервые за эти дни – не было каши. Была ясность. Боль никуда не делась. Унижение тоже. Но сквозь всё это начало проступать что-то новое.

Граница.

Я зашла в лифт, нажала кнопку первого этажа и только тогда посмотрела на телефон.

Сообщение от Андрея всё ещё светилось на экране.

Я несколько секунд думала, потом набрала:

“Разговор закончился. Плохо, но полезно.”

Ответ пришёл почти сразу.

“Это обычно одно и то же.”

Я почему-то закрыла глаза и прислонилась затылком к стенке лифта.

Да.

Похоже, в моей новой жизни это и правда будет одно и то же.

А вечером мне предстояло встретиться с юристом и впервые в жизни обсуждать условия брака так, как будто я не невеста и не жена, а взрослая женщина, которая больше не собирается входить в отношения без защиты.

Глава 5. Я подписывала бумаги, а дрожали руки

С юристом Андрей назначил встречу на тот же вечер.

Не через неделю. Не “когда вы придёте в себя”. Не “после того, как улягутся эмоции”. И, как ни странно, именно это мне понравилось. После измены время перестаёт быть мягким. Оно уже не лечит. Оно только растягивает грязную паузу между тем, что разрушилось, и тем, что должно быть построено заново. А я больше не хотела жить в паузе.

К вечеру я уже почти ничего не чувствовала. Такое бывает после сильного удара: боль никуда не девается, но организм прячет её под стекло, чтобы ты мог хотя бы ходить, говорить и не упасть посреди улицы. Я сидела у Кати на кухне, держала в руках ложку и механически размешивала йогурт, который так и не стала есть.

– Ты выглядишь как женщина, которая за одни сутки успела предать, развестись, снова выйти замуж и овдоветь, – сказала Катя, ставя передо мной воду.

– Спасибо. Ты всегда умеешь поддержать.

– Я не поддерживаю. Я диагностирую.

Я подняла на неё глаза.

– Я еду к юристу.

Она села напротив и несколько секунд просто смотрела на меня. Не осуждающе. Не с ужасом. Как человек, который пытается понять, насколько далеко зашёл пожар и стоит ли уже тащить на улицу документы.

– Настолько серьёзно? – спросила она.

– Настолько.

– И ты правда это рассматриваешь?

Я подумала. Потом ответила честно:

– Я не знаю, рассматриваю ли я это как брак. Но как единственную форму разговора, где мужчина сразу называет условия, а не прячет их под романтический туман, – да.

Катя криво усмехнулась.

– Мрачный у тебя начался этап взросления.

– У меня не этап взросления. У меня этап санитарной обработки после иллюзий.

Она покивала, словно приняла формулировку.

– Ладно. Тогда я скажу неприятное. Не соглашайся из мести.

– Я знаю.

– Не соглашайся из страха.

– Знаю.

– И не соглашайся только потому, что он, в отличие от Максима, говорит честно. После лжецов честность иногда кажется любовью.

Я замерла.

Вот это было точное попадание.

После лжецов честность действительно может опьянять. Особенно женщину, которая так долго жила в режиме вечного додумывания за мужчину, что прямые слова начинает воспринимать как почти интимный жест.