Сона Скофилд – Муж изменил мне, а я все равно боялась уйти (страница 3)

— Театр устроил не я, — сказала я. — Ты мне изменяешь.

— Не надо говорить со мной в таком тоне.

Я даже не сразу поняла, что меня убило больше — сама фраза или то, с какой привычной уверенностью он ее произнес. Будто у него было полное право делать со мной что угодно, пока я остаюсь в правильной интонации.

— В каком? — спросила я. — В тоне жены, которая случайно узнала, что у ее мужа другая женщина? Или в тоне дуры, которая слишком поздно догадалась?

Он сжал челюсть едва заметно. Для постороннего это вообще ничего бы не значило. Для меня это было знаком: раздражение растет. И вместе с ним во мне, как назло, поднялся старый рефлекс — чуть сбавить. Не перегибать. Не провоцировать. Не доводить. Я поймала себя на этом почти сразу и от этого стало еще хуже. Даже сейчас, даже зная правду, я все равно бессознательно регулировала свое поведение под его возможную реакцию.

— Я не собираюсь обсуждать это в формате истерики, — сказал он. — Если ты хочешь нормального разговора, сядь и успокойся.

Я медленно подняла глаза.

— Я сижу.

Он замолчал. Потом отвернулся и пошел на кухню. Я услышала, как открылась бутылка воды, как он налил себе в стакан. Эта бытовая точность почти сводила меня с ума. Мир не должен был звучать так же после того, как я узнала, что моя жизнь много месяцев шла по двум маршрутам: один для меня, второй — для женщины, которую он называл отдельной частью своей жизни.

Он вернулся с водой и сел не рядом, а напротив. Как на переговорах. Я вдруг поняла, что именно так он всегда и разговаривал со мной в самые тяжелые минуты — не как с близким человеком, а как с проблемой, которую нужно грамотно отработать. Без излишнего тепла. Без признания боли. Только тактика.

— Что именно ты прочитала? — спросил он.

Я смотрела на него и не верила, что он задает этот вопрос. Не «тебе тяжело?», не «я виноват», не «мне жаль». А инвентаризация ущерба. Сколько информации утекло. Какую версию еще можно удержать.

— Достаточно, — сказала я. — Достаточно, чтобы понять: это давно. Достаточно, чтобы услышать ее голос. Достаточно, чтобы ты сейчас не делал из меня сумасшедшую.

Его взгляд едва заметно изменился, когда я сказала про голос.

— Ты ей звонила?

— Она сама позвонила. Я ответила.

Он прикрыл глаза на секунду и выдохнул. Не от стыда. От досады.

— Зря.

Я почувствовала, как меня затрясло.

— Зря? Это все, что ты можешь сказать?

— Я говорю, что не надо было в это лезть вот так.

— Вот так? — переспросила я. — А как надо было? Записаться к тебе на удобное время? Подготовить повестку? Сначала вежливо спросить, есть ли у тебя любовница, а потом дождаться, пока ты не будешь уставшим?

Он поставил стакан на стол чуть резче, чем нужно.

— Перестань.

— Нет, это ты перестань. Перестань разговаривать со мной так, будто я здесь делаю что-то неуместное. Ты мне изменяешь, Илья.

— Ты не знаешь всех обстоятельств.

Вот она. Первая настоящая ложь, поданная как сложная правда. Не примитивное «этого не было», а более скользкое, опасное: все не так просто. Это всегда работало лучше, потому что оставляло мне щель для сомнений. Если все не так просто, значит, не надо спешить с выводами. Значит, я опять вижу только часть. Значит, хорошая, разумная жена должна выслушать. Должна быть взрослой. Должна не рубить с плеча.

— Мне не нужны все обстоятельства, чтобы понять, что ты спишь с другой женщиной, — сказала я.

Он посмотрел на меня тем самым тяжелым взглядом, от которого у меня раньше начинало шуметь в ушах.

— Не надо сводить все к такой примитивной формулировке.

Я даже усмехнулась. Не потому что было смешно. Просто в какой-то момент боль становится настолько густой, что тело защищается странными реакциями.

— Конечно, — сказала я. — Примитивно — это назвать измену изменой. Гораздо взрослее говорить «все сложно».

— Вера, ты сейчас в таком состоянии, в котором разговаривать бессмысленно.

— А в каком надо? В удобном для тебя?

Он снова замолчал. И я увидела, как в его лице появилась знакомая холодность, та самая, которая всегда означала: сейчас меня будут ставить на место. Не криком. Еще хуже — разочарованием.

— Я не понимаю, чего ты от меня хочешь, — сказал он.

И тут меня ударило по-настоящему. Не переписка. Не голос его любовницы. Эта фраза. «Я не понимаю, чего ты от меня хочешь». Сколько раз я слышала ее раньше? Когда просила не унижать меня при друзьях. Когда говорила, что мне больно от его тона. Когда пыталась объяснить, что не могу все время угадывать его настроение. Каждый раз он произносил это так, будто я предъявляю абсурдные требования, а он один остается взрослым человеком среди чужой эмоциональной путаницы.

— Я хочу, чтобы ты хотя бы раз не сделал вид, что проблема во мне, — сказала я тихо. — Хотя бы раз.

Он смотрел на меня долго. Потом опустил глаза, сцепил пальцы, как человек, которому приходится быть терпеливым с чьей-то слабостью.

— У нас с тобой давно все непросто, — произнес он. — И ты это знаешь.

Вот так. Уже не он. Уже «у нас». Уже общая ответственность, аккуратно разлитая между нами, чтобы я не решила, будто у этой истории есть конкретный виноватый. Мне стало физически дурно от того, насколько знакомо это было. Любой его удар почти всегда заканчивался одинаково: я уходила из разговора не с чувством, что меня обидели, а с чувством, что я тоже приложила руку к собственному унижению.

— Непросто? — повторила я. — И поэтому ты завел другую?

— Я не говорил этого.

— А что ты говорил? Что все тоньше? Что я не пойму? Что это не тот момент? Что ты устал?

Он потер переносицу. Этот жест всегда означал, что я утомляю его.

— Я говорю, что в браке никогда не бывает виноват кто-то один.

Вот тут я наконец почувствовала, как внутри поднимается не просто боль, а ярость. Медленная, вязкая, как черная вода. Не потому, что он сказал что-то новое. Наоборот. Потому что он сказал именно то, что я боялась услышать. То, что уже заранее знала. Он не собирался быть пойманным мужчиной, которому стыдно. Он собирался снова стать судьей, который объяснит мне, почему я не имею права чувствовать себя однозначно преданной.

— То есть ты сейчас хочешь сказать, что я тоже виновата в том, что ты мне изменял? — спросила я.

— Я хочу сказать, что ты слишком долго делала вид, будто между нами все нормально, а потом решила проснуться в одну секунду и обвинить во всем меня.

Я уставилась на него. Воздух в комнате стал тяжелым, как мокрое одеяло.

— Я делала вид? — переспросила я. — Я?

— Да, ты. Тебе всегда было проще молчать, копить, уходить в себя, а потом смотреть так, будто я должен угадывать, что с тобой. Ты давно не рядом, Вера. Ты давно живешь в какой-то своей обиде, но при этом ждешь, что все будет держаться само.

Я не сразу нашла, что сказать, потому что в этом и был его самый страшный талант: брать часть правды и вшивать ее в ложь. Да, я молчала. Да, уходила в себя. Да, копила. Но я делала это не потому, что мне так нравилось. Я делала это, потому что каждый раз, когда пыталась говорить, он превращал разговор в суд надо мной. И все равно, когда он произносил это своим ровным, спокойным голосом, во мне сразу начинало шевелиться знакомое чувство: может быть, я и правда что-то пропустила. Может быть, я стала тяжелой. Может быть, я действительно годами была рядом телом, но не душой. Может быть, это все не оправдание, конечно, но…

Я оборвала себя на этой мысли с ужасом. Даже теперь. Даже сейчас. Он все еще мог несколькими фразами подвинуть мою ярость так, чтобы в освободившееся место снова вошла вина.

— Ты мне изменил, — повторила я уже медленнее, почти по слогам. — Не я. Ты.

— Я не отрицаю, что ситуация ужасная, — сказал он таким тоном, будто делал мне огромную уступку. — Но если ты хочешь свести все к примитивному обвинению, мы никуда не придем.

— Мы? — тихо спросила я. — Ты все еще говоришь «мы» так, будто это мы вдвоем сделали мне больно.

Он раздраженно выдохнул.

— Вот о чем я и говорю. С тобой невозможно разговаривать, когда ты в таком состоянии.

Эта фраза была почти физической пощечиной. С тобой невозможно разговаривать. Не потому что я узнала об измене. Не потому что мне только что лгали в лицо. А потому что я неудобно на это реагировала. Я почувствовала, как у меня дрожат пальцы, и спрятала руки под плед, лежавший рядом на диване. Почему-то мне было важно, чтобы он не видел эту дрожь. Не видел, как сильно меня еще можно сломать.

— А в каком состоянии со мной можно? — спросила я. — В состоянии, когда я ничего не замечаю? Когда благодарю тебя за ужин? Когда делаю вид, что ты просто устал?

Он отвел глаза. И эта мелочь вдруг добила меня окончательно. Не потому что в ней была вина. Нет. Потому что в ней было нежелание смотреть на последствия собственных действий. Он хотел пройти через этот разговор как через неприятное, но управляемое осложнение. Он хотел сохранить лицо, структуру, контроль. А моя боль мешала ему держать форму.

— Мне надо подумать, — сказал он после паузы.

Я даже не поняла сначала. Подумать. Какое роскошное мужское право. Изменить, быть пойманным, затем взять время на размышления. Как будто решение теперь было за ним.

— О чем? — спросила я.