Сона Скофилд – Меня сломал муж, но собрал другой (страница 7)
«Завтра поговорим, когда перестанешь истерить».
Я перечитала его несколько раз.
Когда перестанешь истерить.
Это было почти смешно. Я весь вечер не кричала. Не била посуду. Не унижала его при людях. Не бросалась обвинениями. Я просто ушла после того, как он назвал меня пустым местом.
Но в нашем браке истерикой всегда называлось все, что выходило за пределы его комфорта.
Если я плакала – истерика.
Если не соглашалась – истерика.
Если уставала – истерика.
Если замолкала надолго – демонстративная истерика.
Если пыталась объяснить, что мне больно, – психологическое давление.
Я медленно выключила телефон.
И только тогда в номере наступила настоящая тишина.
Я сняла пальто, платье, сережки, аккуратно сложила все на стул и пошла в душ. Горячая вода била по плечам так сильно, что кожа покраснела, но я почти не чувствовала температуры. Стояла, упершись ладонями в плитку, и думала о том, что Андрей сказал под дождем: «Не позволяйте никому убедить вас, что это ничего страшного».
Меня поразило не сочувствие. Не сам факт, что кто-то заметил. А то, насколько быстро я сама была готова убедить себя в обратном.
Ну да, сказал лишнее.
Ну да, выпил.
Ну да, на нервах.
Ну да, я тоже была холодная весь вечер.
Ну да, не надо было вставать из-за стола.
Ну да, у нас непростой период.
Ну да, двенадцать лет брака – у всех накапливается.
Эти «ну да» были как грязная вода, которой я годами заливала собственную боль, лишь бы она не выглядела настоящей.
Я вышла из душа, завернулась в полотенце и села на кровать. Номер был чужой, ночь – чужая, город за окном – тоже как будто не мой. И в этом чужом пространстве мне вдруг стало предельно ясно: страшнее всего не то, что он так со мной говорил. Страшнее то, что я к этому привыкла.
Не к слову «пустое место» – такое он раньше не произносил вслух. Но к самому смыслу.
Он внушал его давно.
Только другими фразами.
«Кому ты там нужна с твоим характером?»
«Ты без меня в людях потеряешься».
«Не строй из себя особенную».
«С тобой тяжело».
«Ты бы хоть радовалась, что я вообще столько терплю».
«Ты же понимаешь, что не девочка уже».
«Иногда я думаю, что ты специально портишь все хорошее».
Ни одна из этих фраз не выглядела достаточной причиной уйти. По отдельности – просто мужское раздражение, бытовая грубость, ссора, усталость, дурной тон. Но вместе они складывались в клетку, которую я так долго называла семьей.
Я легла, выключила свет и сразу открыла глаза снова.
Сон не шел.
В темноте всплывали картинки: прихожая Кравцовых, белая скатерть, его рука на моем локте, тихий голос, от которого внутри все оборвалось. А потом – другая картина, старая, почти забытая. Наша кухня в первой съемной квартире. Мне двадцать шесть, Артему тридцать один. Я смеюсь, пытаясь пожарить блины, а он обнимает меня сзади и говорит, что я даже с мукой на щеке красивая. Тогда он еще так смотрел на меня, будто я – подарок.
Когда это кончилось?
И было ли вообще?
Эта мысль пугала больше всего. Потому что если любовь была, то, значит, мы ее убили. А если нет – значит, я двенадцать лет отдавала себя миражу.
Под утро я все-таки уснула, а проснулась от стука в висках и мутного света за шторами. Несколько секунд не могла понять, где нахожусь. Потом вспомнила – и внутри все сжалось.
Телефон я включила не сразу.
Там было девять новых сообщений.
Сначала от Артема:
«Надеюсь, наигралась».
«Мне сегодня на работу, не устраивай цирк с возвращением вещей».
«Можешь приехать к вечеру, если хочешь поговорить нормально».
«И не вздумай кому-то рассказывать свои фантазии про абьюз, поняла?»
Я уставилась в экран.
Потом прочла еще раз.
Про абьюз.
Значит, он знает слово. Знает, как это называется. Знает – и все равно продолжает.
Пальцы у меня стали холодными.
Потом было сообщение от мамы: «Леночка, ты не перезвонила. Все хорошо?»
И от Вики.
Вика была моей подругой еще с университета. Не той, с кем видишься каждую неделю, а той, кто остается в жизни, даже когда обе уже взрослые, уставшие, занятые, и общение уходит в редкие звонки и голосовые. Артем ее не любил. Говорил, что она «слишком резкая» и «плохо на меня влияет». В переводе это означало: Вика не восхищалась им и не скрывала, что считает его самовлюбленным.
«Ты где? Марина мне написала, что ты уехала одна. Что случилось?»
Я долго смотрела на сообщение.
Потом написала только два слова:
«Мне плохо».
Ответ пришел почти сразу:
«Адрес. Сейчас».
Через сорок минут Вика уже сидела в кресле у окна, в джинсах, объемном свитере и с двумя бумажными стаканами кофе. Волосы у нее были собраны в хвост, под глазами – следы недосыпа, на лице – та самая сосредоточенная злость, с которой она обычно шла в бой за чужую справедливость.
– Вот, – сказала она, протягивая мне кофе. – Сначала пей. Потом рассказывай.
Я взяла стакан обеими руками. Он был горячий, почти обжигающий, и от этого по телу пошло какое-то слабое, детское облегчение.