Сона Скофилд – Меня сломал муж, но собрал другой (страница 10)

И поняла, что именно так он делал всегда. Если я чувствовала боль – меня накрутили. Если злилась – меня спровоцировали. Если сомневалась в нем – на меня кто-то повлиял. Моего собственного восприятия как будто не существовало вовсе.

– Нет, Артем, – сказала я спокойно. – Впервые за долгое время я как раз понимаю.

Я взяла ручку чемодана.

Руки дрожали. Колени были ватными. Но внутри уже не было прежней пустоты.

Там было что-то тяжелое, горькое, болезненное.

Правда.

И с этой правдой уже нельзя было снова стать тенью.

Глава 4. Последняя капля

Когда мы вышли из квартиры, мне казалось, что сейчас Артем окликнет меня. Не резко, не громко – тем самым своим низким голосом, от которого раньше у меня холодело внутри и включался привычный автоматизм: остановиться, выдохнуть, объяснить, сгладить, не доводить. Я почти ждала этого оклика, как собака ждет рывка поводка, даже когда хозяин отпустил руку.

Но он не окликнул.

Дверь за нашей спиной закрылась с мягким щелчком, лифт приехал почти сразу, и только когда кабина поползла вниз, я поняла, что стою, вцепившись в ручку чемодана так сильно, что пальцы побелели.

– Дыши, – тихо сказала Вика.

Я кивнула, хотя мне казалось, что я и так дышу. Просто воздух не доходил до легких. Застревал где-то в горле, вместе с горечью, стыдом и странным оцепенением.

На улице было сыро. Ветер тянул по асфальту бумажный пакет, у подъезда курил какой-то парень в накинутой куртке, и этот обычный двор – наш двор, в котором я прожила столько лет, – вдруг показался мне декорацией к чужой жизни. Вроде все знакомо: лавочка, облезлый бордюр, клумба, где летом высаживали бархатцы, серые окна напротив. Но я смотрела на это как человек, который уже уехал и почему-то вернулся проститься.

– Поедешь ко мне, – сказала Вика тоном, не допускающим возражений.

– Я не хочу тебя стеснять.

– Лена, я сейчас или отвезу тебя к себе, или ударю чемоданом по голове за эту фразу. Выбирай.

Я слабо усмехнулась. Даже это короткое движение лицом далось с усилием, будто мышцы забыли, как нужно реагировать на тепло.

– К тебе, – сказала я.

В такси мы почти не разговаривали. Вика что-то писала в телефоне, иногда бросая на меня быстрые взгляды, а я смотрела в окно и чувствовала, как город уплывает мимо. Магазины, аптеки, мокрые остановки, люди с пакетами, перекрестки, светофоры – жизнь шла своим ходом, и никто не знал, что для меня она только что развалилась на две части.

До и после.

До – это когда я еще думала, что все можно объяснить усталостью, мужским характером, сложным периодом.

После – это когда я стояла в собственной спальне с коробкой старых вещей в руках и понимала, сколько всего в себе похоронила ради мира.

У Вики дома пахло кофе и каким-то цитрусовым диффузором. Ее квартира была небольшой, но живой. На спинке стула висел шарф. На подоконнике стояли книги вперемешку с цветами. На кухонном столе лежали карандаши, блокнот, открытая пачка печенья. Здесь ничего не выглядело «идеально», но именно поэтому было легко дышать.

– Спишь в гостевой, – сказала Вика, ставя чайник. – Сейчас поешь что-нибудь, потом в душ и спать.

– Я не хочу есть.

– Значит, будешь жевать через силу. Ты с вчерашнего вечера почти ничего не ела.

Я хотела возразить, но вдруг поняла, что правда не помню, когда в последний раз ела нормально. Кажется, еще до ужина у Кравцовых. Мир сжался до таких базовых вещей, что мне стало страшно: поспать, поесть, закрыть дверь, не слышать его голос.

На кухне Вика поставила передо мной тарелку с омлетом и тостом. Омлет был слегка кривой, чуть зажаренный по краям, и от этого у меня неожиданно сжалось сердце.

– Что? – насторожилась она.

Я смотрела на тарелку и чувствовала, как к глазам подступают слезы.

– Ничего. Просто… ничего.

Вика все поняла без слов. Только вздохнула и отвернулась к чайнику, делая вид, что ищет сахар.

Я съела несколько кусочков почти механически. Потом пошла в душ, долго стояла под водой и пыталась не думать, что в эту самую минуту Артем, возможно, ходит по квартире, открывает шкаф, видит пустые полки, злится, пишет кому-то, звонит, строит свою версию случившегося. Не мне – про меня.

В этом я не сомневалась.

Он никогда не терпел, когда история ускользала из его рук.

Телефон я проверила уже в постели.

Девять пропущенных от него.

Три сообщения.

«Ты реально собралась разыгрывать жертву?»

«Вернись домой, пока не стало поздно».

И последнее, пришедшее пятнадцать минут назад:

«Если ты сейчас пойдешь по пути грязи, я тебе этого не прощу».

Я перечитала его дважды.

Потом еще раз.

И медленно села на кровати.

Не прощу.

Не «давай поговорим». Не «мне жаль». Не «где ты». Не «ты в безопасности». Только угроза, замаскированная под обиду. Как будто это он был тем, кого предали.

Я вдруг очень ясно увидела всю механику наших отношений. Не отдельные ссоры, не его фразы, не мои попытки сглаживать. А именно механику.

Он причиняет боль.

Я отшатываюсь.

Он обвиняет меня в чрезмерной реакции.

Я начинаю сомневаться в себе.

Он возвращает себе власть.

Я остаюсь.

Все.

Никакой тайны. Никакой сложной мужской души. Никакой трагедии двух любящих людей, которые не справились.

Просто схема.

И я существовала в ней так долго, что стала воспринимать ее как естественный порядок вещей.

Меня затошнило. Я встала, открыла окно и впустила в комнату холодный воздух. Ночной двор Викиного дома был тихим, только где-то далеко лаяла собака и хлопнула дверца машины. Я стояла у окна в футболке и чувствовала, как по рукам идет озноб.

Последняя капля.

Еще вчера мне казалось, что ею стали его слова у Кравцовых. «Пустое место». Да, они прорезали меня насквозь. Но сейчас я вдруг поняла: не только они.

Последней каплей стало то, что даже после них он не увидел во мне человека.

Ни секунды.

Ни ночью, когда я уехала неизвестно куда.