Сьон Сигурдссон – В холодной росе первоцвет. Криминальная история (страница 8)
– Инг-инг-инг-инг… – Палец парит перед фотографиями. – Улица Ингольфсстрайти!
Палец антрополога зависает на месте, но Лео не видит, где именно, так как ученые мужи, все как один, наклоняются вперед и… замолкают. Лео пытается протиснуться поближе – ведь он тоже живет на улице Ингольфсстрайти. Антрополог ждет реакции своих коллег, предвкушая веселье до слез, сам вот-вот лопнет. Однако вместо того, чтобы заколыхаться в приступе хохота, словно гречиха на ветру, твидовая братия медленно расправляет складки костюмов, с неловкостью поглядывая друг на друга и пряча взгляды от антрополога. Закончив поправлять свои бабочки, все разом обнаруживают, что девушка с подносом, уставленным напитками, как раз явилась, чтобы их спасти.
А антрополог так и остается стоять с застрявшим в горле неизрасходованным хохотом. Возможно, Лео сможет посмеяться вместе с ним? Хотя антропология со своим изощренным юмором часто поступает с людьми не лучшим образом, вовсе не обязательно отыгрываться за это на отдельных антропологах.
Лео подходит поближе к стене. Ну да, вот тут его соседи… Из антрополога вырывается звук, похожий на сдавленное блеяние.
– Так, с ним надо поосторожней… Ну-ка посмотрим: Ингольфсстрайти, 2, Ингольфсстрайти, 3, Ингольфсстрайти, 4 (там никто не живет, там старый кинотеатр), Ингольфсстрайти, 5, Ингольфсстрайти, 6 (тут, кажется, не хватает Хьёрлейва), Ингольфсстрайти, 7…
В тот момент, когда Лео доходит до своего дома, антрополог наконец взрывается:
– Мбхе-хех…
Но давится воздухом и прикусывает язык, поймав на себе сочувствующий взгляд Лео.
Поиски фотографии на стене продолжаются, а антрополог уже стонет, не в силах сдержаться. И тогда Лео замечает самого себя – его имя четкими буквами напечатано на полоске бумаги, приклеенной под черной рамкой: “Лео Лёве, бригадир”. Но на фотографии вовсе не Лео, а большой палец ноги. Он заполняет все пространство снимка – с темным деформированным ногтем и вульгарно торчащим на суставе пучком волос.
– Мбхе-хее, мбхе-хее… – блеет антрополог и тычет пальцем в сторону Лео.
К ним начинают стекаться другие гости выставки – с президентом и министром культуры во главе. Фотограф, приложившись к уху Лео, выдыхает:
– Человек есть то, что он видит…
– Мбхее…
– Мбхеее… мбхеее… мбхеее…
Коза застряла рогами в приоткрытой форточке полуподвальной спальни Лео. Она уже сжевала колеус, стоявший в горшке на подоконнике, и теперь хочет вернуться обратно в утро, но не тут-то было.
– Мбхеее…
Лео стряхивает с себя сон про антрополога и садится на постели. Козья голова скрыта от него задернутыми занавесками, но, судя по звукам возни, животное полно отчаяния, оно колотит по стеклу передними копытами и разъяренно фыркает. Из-под занавески выпрыгивает цветочный горшок и летит на кровать, осыпая только что проснувшегося человека землей и глиняными осколками.
– Надо спасать, пока она не выдрала окно из проема! И так на нее все косятся…
Вскочив с кровати, он раздвигает оконные занавески. Коза пугается неожиданно возникшего перед ней человека и буквально очумевает. Теперь от рамы во все стороны начинают лететь щепки. Лео протягивает руку, чтобы ослабить удерживающий форточную створку фиксатор, но коза набрасывается на руку, норовя ее укусить. Он отдергивает руку, и коза снова принимается крушить раму. Он протягивает руку, она набрасывается… И так далее.
С этажа выше доносится звук шагов. Это проснулся г-н Тóрстейнссон, у которого Лео снимает квартиру. Г-н Торстейнссон – член Общества домовладельцев Рейкьявика, ему коза не нравится. И если бы она не была его союзницей в борьбе против идеи г-жи Торстейнссон разбить во дворе дома цветущий сад, ее бы уже давно отправили назад на свалку. Лео это знает, а коза – нет. И она продолжает в своем духе, пока ей наконец не удается его укусить. Беззвучно вскрикнув и зажав укушенную ладонь под мышкой, он несется на кухню и возвращается оттуда с петрушкой в горшке, чтобы преподнести своей мучительнице. Это срабатывает. Коза принимается за лакомство, а Лео свободной рукой удается ослабить оконный фиксатор. Медленно и осторожно он высвобождает козью голову из форточки и выставляет вслед за ней горшок с петрушкой.
Коза в утреннем солнце кажется темно-фиолетовой, а выпирающее между задними ногами вымя отсвечивает нежно-розовым цветом. Вот такая она – козья жизнь».
– Ну и что это за описание козы?
Откинувшись на спинку кресла, женщина разглаживает смявшееся на животе платье, в ее взгляде мелькает озорной огонек. Но рассказчик не реагирует на иронию, его глаза влажнеют:
– Этой козе я обязан больше, чем большинству людей.
– Даже так?
– Да, мой отец нашел ее, когда она была еще крохотным козленком. Он в тот день вместе с Пéтуром Хóффманом Сáломонссоном, некоронованным королем рейкьявикских свалок, прохаживался по Золотому берегу [18]и услышал жалобное блеяние, доносившееся из картонной коробки с ярлыком одного местного торговца кофе, имя которого мы сейчас не станем упоминать. Петур наотрез отказался подходить к коробке, сказав, что никогда не притрагивается к подобным масонским штучкам, что ничего хорошего из этого не выходит, одни неприятности; если это вообще не какой-нибудь водяной! Но мой отец не страшился ни масонов, ни водяной нежити. Он открыл коробку и заглянул прямо в желтые глазенки выброшенной на смерть животинки, и та, потянув к нему шею, трогательно мекнула.
Он вызволил козленка из заточения, взял на руки и объявил своему спутнику, что эта находка – чистейшей воды алмаз. Петур презрительно хмыкнул: «Козы – это недоразвитые овцы, они даже исландского языка не понимают!» «Я все равно возьму ее к себе!» – Лео покрепче прижал к себе животное и приготовился к длинной дискуссии о пользе коз.
Ему было не впервой спорить с исландцами на подобные темы. Однако спора не вышло. Петур вдруг заметил среди мусора усыпанное драгоценными камнями золотое кольцо. Очистив от грязи, протянул его Лео, спросив, не это ли он искал. Нет, это было не его кольцо. Его кольцо, разломленное надвое, все еще находилось в руках грабителей с «Годафосса». И Петур ответил, что будет и дальше смотреть в оба, хотя и не понимает, что такого особенного может быть в кольце Лео – золото оно всегда золото.
Ну как бы там ни было, а козочку, что была чернущей как смоль, назвали Хéйдой. Козье молоко – это пища героев [19].
– С этим я спорить не стану.
«Лео перевязывает укушенную руку и вздыхает, когда его взгляд, брошенный в зеркало, натыкается на висящий на двери ванной комнаты костюм. Сегодня он собирался приодеться как еще никогда в жизни, но теперь забинтованная рука будет торчать из парадно-выходного рукава, озадачивая каждого, кто встретится ему на пути. Все будут спрашивать: что случилось? И что он должен отвечать? Что его укусила коза? Это приведет лишь к новым вопросам, которые, в свою очередь, вызовут еще больше вопросов, отвечать на которые у него не было ни малейшего желания.
Лео снимает с двери вешалку с костюмом и стряхивает с ткани невидимые пылинки, которые на этот костюм сроду не садились. Каждую без исключения субботу он доставал его из шкафа и чистил. Соблазн облачиться в него был очень велик, особенно поначалу, но Лео устоял. Ничто не должно было смазать торжественность момента, когда пришло бы его время. Костюмная пара была сшита у портного на заказ – из черной шерсти, с тремя пуговицами на пиджаке. Однако когда Лео натянул брюки, то обнаружил, что с тех пор немного похудел. А сегодня как раз и был тот особенный день, которого так ждал этот костюм.
Лео ставит чайник на плиту. Затем берет с раковины губку для мытья посуды, а из холодильника достает бутылку молока, но удержать в руках и то и другое ему мешает повязка. Тогда он выливает молоко в глубокую миску, опускает в него губку и, подхватив все это, исчезает в дверях прилегающей к кухне кладовки.
Он пробирается вперед, ощупывая сумрачное пространство забинтованной рукой. Помимо того, что можно найти во всех кладовках, тут расположился целый комплект медных резервуаров. Самый большой из них стоит на обыкновенной электроплитке. В нем что-то нагревается, капли жидкости стекают по трубкам, соединяющим посудины между собой, а вся система заканчивается сужающимся в точку носиком. Лео осматривает его: оттуда свисает микроскопическая капелька, а на дне подставленной внизу хрустальной рюмки желто поблескивает крошечное, размером с детский ноготок, пятнышко: производство золота – очень длительный процесс.
Отставив в сторону миску с молоком, Лео шарит по верхней полке, закрепленной на внешней стене, снимает оттуда банки с вареньем и расставляет их на полке пониже. Наверху теперь видна моя колыбелька – шляпная коробка, несколько потертая и местами помятая.
Приподнявшись на носки, Лео подсовывает под донышко здоровую ладонь, прилаживает ее поудобней, прикидывая, достаточно ли у него сил поднять коробку одной рукой, не опрокинув. Похоже, достаточно. Он осторожно переносит коробку на деревянный столик у выхода, открывает и пододвигает так, чтобы на ее содержимое падал столбик света, проникающий внутрь между косяком и приоткрытой дверью.
– Ну, малыш, как мы себя сегодня чувствуем?
Лео проводит подушечками пальцев по моему лбу – сверхосторожно, чтобы не нарушить его форму. Затем тянется к миске с молоком, выжимает лишнюю влагу из губки и приступает к купанию. Легкими движениями он поглаживает сероватое детское тельце, и глина, из которой я сделан, напитывается влагой. Голубовато-белое козье молоко просачивается в меня, словно материнская забота, которой я никогда не знал. Перевернув меня, Лео проводит губкой по моей спине и ягодицам. Остаток молока он выжимает мне на грудь и массажными движениями втирает с левой стороны – чтобы и сердце тоже получило свою порцию. Эту процедуру он повторяет каждое утро и каждый вечер на протяжении четырнадцати лет, прошедших с тех пор, как его вынесли с прибывшего в порт Рейкьявика судна.