Соломон Корвейн – Под ласковым солнцем: Империя камня и веры (страница 8)

Осмотрев холл, и душевно поморщившись от всего этого государственного фанатизма, Габриель спешно сдал куртку в гардероб и направился к расписанию. Посмотрев, что первым занятием он направился в кабинет на втором этаже.

В коридорах так же висели не правила учёбы, а молитвенные гимны и идеологические установки. По просьбе Культа Государства и Империал Экклесиас министерство Высшего образования, для «Повешения моральной культуры, сохранения духовности и увеличения значимости идеалов государства» было принято решение щедро завалить все академии и учебные потки символикой Рейха и вещами, отражавшие его идеалы.

Габриель даже не обращал внимания на всё это. Парень, быстро поднявшись, спокойно зашёл в кабинет, где уже были его друзья. Кабинетное помещение не оказалось чем–либо примечательным. Обычная четырёхугольная комната с белыми одноцветными стенами. Там стояли несколько парт из дерева, были плакаты, как и связанные с культурой, так и связанные с восхвалением Рейха и Канцлера, три обычных окна, стол академика и обычная меловая доска с дорейховских времён, предложенная властью как развивающая моторику учащихся и соблюдающая преемственность поколений.

Когда Габриель, немного запыхавшись, забежал в кабинет, к нему сразу обратили свои приветствия его знакомые и друзья. Проходя к своим товарищам, он легко коснулся своим взглядом прекрасную девушку по имени Элен. Хотя полное её имя было Элеонора, товарищи называли её просто и по–дружески непринуждённо. Вечно весёлая и неповторимая девушка могла вызвать нескончаемую бурю эмоций у любого человека. Проходя, юноша заглянул ей в её глубокие карие глаза, и в его душе прошла лёгкая волна тепла, что можно назвать неважным увлечением, свойственное каждому подростку его годов.

– Ох, Габриель, как… что с тобой случилось, откуда у тебя эта ссадина на щеке, – с неповторимым удивлением спросила Камилла, вырвав парня из собственных душевных томлений.

– Да, так, – последовал короткий ответ.

Габриель всегда сохранял малословие и кротость, но замкнутым человеком он никогда не был. Он любил поговорить, но считал, если разговор пуст и не имел смысла, то просто предпочитал промолчать.

– Тебе лучше следует рассказать, – с явной требовательностью и нажимом заявил Давиан. – Может, сможем помочь.

– Вряд ли вы поможете, – сухо дал ответ Габриель. Я познакомился с уличным комиссаром.

– Хорошее утречко у тебя выдалось, – сдержанно, но с нотками внутреннего бунта, подалось со стороны от одного из друзей юноши.

После этих слов он кинул взгляд на Элен, не обратив внимания на глаза товарищей, полных сострадания, но она стояла без реакции, разговаривая с кем–то в паре метров, не обращая на Габриеля никого внимания.

– Ох, Господи, как ты? – С присущим только для этой девушке волнением спросила Камилла.

– Я? Да, нормально.

Неистовый звон звонка прервал их разговор, ознаменовав начало пары. Все разбежались по своим одноместным партам в ожидании дедушки Гюнтера, как студенты называли своего преподавателя. Но сегодня занятие проводил не он. Вошедший преподаватель был намного моложе и сразу призвал к тишине. На учителе были одноцветные серо-светлые брюки, такой ре расцветки пиджак, на котором был прицеплен маленький значок в виде мальтийского креста, туфли и круглые очки.

Академик окинул холодным взглядом сидящих учеников, будто упиваясь властью над ними. Осмотрев всех, он стал говорить:

– Уважаемые учащиеся, сегодня мы проведём только одно занятие, остальное пожелал вам сказать сам ректор.

По аудитории готовы были пробежаться торжественные вздохи и бодрые переговоры, но тут же они оборвались резким словом

– Прошу вас, прекратите, у нас есть ещё целых полтора часа на занятие, – нервно, не терпя беспорядка, сказал преподаватель.

После чего академик залез в портфель, достал оттуда тетрадь, положил на стол и открыл её.

– Кто ни будь, приготовил, что хотел Гюнтер Вериль. – Не отрываясь от тетради, спросил преподаватель, посматривая на юношей и девушек, с непринуждённой колкостью добавив. – Можете поволноваться, он мне рассказал, что вам дал подготовить на дом.

В кабинете повисло молчание, которое прервал крайне недовольный голос академика:

– Что ж, я вижу, никто не соизволил подумать над темой. Ну, давайте,… давайте сейчас её обсудим, если вы ничего не хотите делать дома.

– Простите, господин академик, меня не было, и я хотел спросить, а что за тема? – послышался голос из зала.

Учитель слабо выдохнул, помял ладони и, успокоившись, спокойно ответил:

– Я говорил вам, что бы вы мне нашли информацию по теме «Место миланской и поздне-итилийского искусства в культуре великого Рейха», – и ещё раз, тщательно осмотрев зал, спросил. – Никто не хочет начать?

В аудитории продолжала стоять тишина.

– Тогда я начну. Больше двадцати лет тому назад наши территории были присоединены к великому Рейху, и перед нашим народом стоял выбор: найти своё место в лоне новой империи или бесславно погибнуть. Так вот, ради сохранения культуры и народа мы выбрали первое…

И тут академика перебил недовольный, переполненный наглостью, голос из аудитории:

– Сохранить? Мы ничего не сохранили. Культура рейха полностью поглотила культуру Милана, вобрала без остатка наш дух свободолюбия, сделав из нас обычных рабов.

Это Алехандро, уроженец Милана и бунтарь по своей сути. Инакомыслие и диссидентство были его основными столпами в жизни. Однако в таком государстве как Рейх это было жестоко наказуемо, но его спасало только терпение других академиков и добродушие друзей. Алехандро часто спорил с дедушкой Гюнтером, и старый преподаватель прощал ему это неподчинение идеалам Рейха по своей доброте. Но этот академик, который сейчас его слушал, он относительно новый профессор в этом месте, и этот спор был весьма опасен, но запал юноши ничего не могло остановить…

– То есть, по–вашему, Рейх только и подавляет свободу людей, то есть вы говорите, что Рейх – это тирания над людьми? – Спросил академик.

– Ну, а где наши свободы культуры и жизни, мы все под контролем, мы все рабы, все пленники этого несправедливого закона. – С напыщенностью, чуть ли не брызжа слюной, твердит Алехандро.

– Несправедливого? Почему? Я бы сказал, наши законы сдерживают разнузданность и похоть, а под контролем его величия Канцлера и людям стало жить спокойней.

– Канцлера? – недовольно переспросил юноша. – Да мы все на коротком поводке у его деспотичного величества.

– То есть, сейчас вы оскорбляете Канцлера?

Спор мог ещё долго продолжаться, но тут дверь со скрипом отворилась, и вошёл главный человек академии.

– Простите, – прокашлялся вошедший, – что прерываю ваше занятие.

– Здравствуйте, Господин Ректор, – одномоментно встав в единый голос, поприветствовали главу академии, прервав того.

– Здравствуйте, ребята, – так же поприветствовал их светловолосый крупный мужчина. – Уже пора, фестиваль решили начать по раньше, поэтому все сейчас выходим, одеваемся и идём на площадь Великого Канцлера, пойдёмте. – В тоне отдачи приказа заявил вошедший хозяин академии.

Все встали и пошли за ректором. Алехандро проходя мимо нового преподавателя, кинул ему взгляд полный отвращения, но в это время на лице академика пробежала лёгкая и зловещая улыбка.

Учащиеся академии уже стояли у гардероба и одевались. В холле стоял некоторый гул, все кто учились в академии, здесь собрались и, постоянно переговариваясь, поспешно одевались.

Габриель, застёгивая молнию на куртке, в полголоса спросил у своих товарищей:

– А, что сегодня за фестиваль? – тихо, стараясь чтобы никто не услышал, спросил у своих друзей Габриель.

– Ты не в курсе? – с некоторой толикой удивления игриво возмутилась Элен и продолжила. – Сегодня фестиваль посвящённый годовщине восхождения второго Канцлера.

Габриель укорил себя за это незнание и зарёкся выучить эту дату, ибо даже при незнании одного государственного праздника можно было привлечь ненужное внимание со стороны некоторых министерств. После её ответа все из академии дружно вышли и зашагали к площади, на котором уже разоралось неистовое празднество.

…

Тем временем в кабинете:

Академик достал листок белой бумаги, достал ручку и стал судорожно писать. В нём горело фанатичное желание наказать отступника мысли, что сегодня посмел покуситься на значимость культуры Рейха.

Под светом, падающим из окна, проявлялись роковые строчки:

Заявление.

Куда: Городской отдел министерства Идеологической Чистоты № 4-M.

Кому: Городской представитель министра.

«Прошу провести расследование связанные с оскорблением личности канцлера и подрыве веры в идеологическую верность курса Рейха. Объект исследования – Алехандро Фальконе, обучающиеся в «Схолум Культурик», а так же добавлю…»

Преподаватель ещё несколько минут яростно и с больным блеском в глазах кропал что–то на бумаге, потом взял её и поспешно вышел из кабинета.

Глава третья. Железные Крылья

Тем временем.

Это всего лишь обычное мелкое кафе в центре города, коих разбросано по всему Риму не меньше десятка тысяч. За окном уже давно вовсю светит солнце, а лёгкий ветер гуляет по улицам вечного города, поднимая мелкий мусор и немногочисленную пожелтевшую листву, кружа её вихрем в воздухе.

В помещении плотно стоит приятный запах настоящего кофе и различных душистых пряностей, которые липким ароматом наполняют заведение и местность вокруг него, отчего кофейня имеет некий мистический шарм, словно внутри неё человек переносится во времена, когда над этим городом ещё витал дух бывшей свободы в очень давние времена существования единой Италии.