Софья Толстая – Моя жизнь (страница 15)
"Бога же я всю жизнь буду благодарить за то возвышенное, наставительное и умное, что я вывожу неизменно из всякого посещения Ясной Поляны".
Суворин тоже рассказывал о Ясной Поляне Страхову с таким восхищением, что тронул его. Было что-то неуловимое в атмосфере нашего дома, что любили почти все, и, конечно, центром нашей жизни была умственная и художественная жизнь Льва Николаевича, а фоном для нее -- милая молодежь и моя любовь к людям, к общению с ними.
ПОЖАР В ЯСНОЙ ПОЛЯНЕ
5-го августа возник в Ясной Поляне ужасный фейерверк. Загорелась во время нашего обеда изба в нашей Яснополянской деревне. Все бросились туда. Немедленно запрягли бочки и поехали с нашей усадьбы на пожар, который быстро стал распространяться на соседние избы. Все, что было у нас ведер, все понесли на деревню. Бедная дочь наша Маша, не покладая рук, вытаскивала из колодца ведра с водой, таскала с девушками ушаты и надорвалась на этом пожаре так, что всю последующую жизнь страдала. Не помню, кто еще был из детей моих на пожаре. Вероятно, помогали все.
Не помню, сколько сгорело (дворов) домов; зрелище было тяжелое: сундуки, столы, лавки, телеги, вся домашняя утварь, все было вынесено и вывезено на улицу. Коров и лошадей привязали к телегам, и коровы громко мычали. Ребята плакали, бабы выли, мужики баграми растаскивали обгоревшие бревна. Было невыносимо жаль этих людей, с которыми я прожила в Ясной Поляне столько лет.
На другое утро я пошла на деревню и раздала погорелым деньги, кажется, по 10 или по 15 рублей на каждый двор. Молча и как должное приняли крестьяне мой дар, и я подумала, что им он был даже неприятен. "Дай бог дать, не дай бог взять",-- говорит русская пословица.
Сестра моя, Татьяна Андреевна Кузминская, на другой день устроила у себя обед и накормила всех погорельцев, а Лев Николаевич отправился в лес с мужиками рубить колья.
В короткое время, получив страховые деньги, погорельцы построили новые избы, и всегда удивляешься, как все-таки легко и быстро приспособляется наш народ ко всякому положению.
Удивительно, что Лев Николаевич, работая все время физически для бедной вдовы, для погорелых и других бедняков, и работая умственно над своими сочинениями, не мог все-таки найти спокойствия и полного удовлетворения.
1891. ПИСАНЬЯ ЛЬВА НИКОЛАЕВИЧА И ЕГО ЖИЗНЬ
Он много писал в то время. 6-го и 11-го февраля он поминает о своих трудах так: "Копался в статье "О Непротивлении"... Вчера писал о науке и искусстве. Мало подвинулся... Нет энергии".
И действительно, в Льве Николаевиче в то время замечалась какая-то усталость и равнодушие ко всему. Принялся он опять шить сапоги, а вместе с тем сообщил Тане и Мише Стаховичу, приехавшему нас навестить, что он задумывает большое сочинение, вроде "Войны и мира", но потом Лев Николаевич ничего не печатал, кроме "Воскресения", уже гораздо поздней. Думаю, что запрещение цензурой тогда же, в феврале, "Крейцеровой сонаты" отчасти охладило Льва Николаевича в этом его намерении.
Странно, отрицая искусство и особенно музыку, он так страстно любил ее. Помню, как раз он сел играть Шопена, и так хорошо фразировал, что тронул меня больше всякого хорошего исполнителя.
Пытались и мы с Таней тогда сыграть в 4 руки "Крейцерову сонату", но дело не пошло, трудно играть с листа без подготовки. В то время, когда мы играли, Лев Николаевич взял пустую корзину дорожную и, сажая в нее по [очереди младших], носил их с няней по всему дому, останавливался в какой-нибудь комнате, и дети должны были угадывать, в какой именно комнате они находились. Это очень им нравилось. А я любила, когда отец возился так или иначе с своими детьми, хотя невольно думала, что он ими не занимается, а только забавляется.
СОШЕЛ С ПЬЕДЕСТАЛА
А между тем, его радовала и весна, и все простые радости жизни. Было 23-е марта, я сидела в зале и работала, посматривая изредка в окно на ярко освещенные и особенно красиво, по-весеннему обрисовывавшиеся стволы молодых берез на темном фоне дубов в Чепыже69. Птицы суетились и пели так громко и весело, что слышно было их и сквозь двойные рамы окон. Слегка подморозило, и все блестело на ярком солнце. На душе было молодо по-весеннему, и чувствовался тот подъем весенней тревоги, который любишь в молодости и которого боишься с годами.
Лев Николаевич сидел тут же и завтракал.
-- А я вот как глуп сегодня,-- сказал он,-- вот что я придумал:
"Quand est-ce-qu on se porte bien? --
Quand on a une bonne saus thé (bonne santé)"*.
* Непереводимый французский каламбур: "Когда себя чувствуют хорошо? Когда здоровье хорошее (когда есть няня без чая)".
Сказав это, Лев Николаевич засмеялся. Сын мой Лева тоже был весел в это время. Мы с ним вместе радовались тому, что напечатали в "Роднике" его детский рассказ "Монтекристо" и еще повесть "Любовь" в "Неделе"70. Лев Николаевич на авторство своего сына посмотрел так: "Хорошо бы, если бы это стало делом его жизни, тогда он полюбил бы жизнь",-- писал он в своем дневнике по этому поводу.
Про писательство вообще я прочла в то время интересные мысли философа Шопенгауэра, которого читала в то время:
1. Одни пишут мысли, прямо взятые из других книг.
2. Другие, садясь писать, тут же придумывают, что им писать.
3. Третьи много думали, и когда мыслей готовых много, тогда пишут.
Эти самые редкие71.
1893. КОРРЕКТУРА
В то время печаталось 9-ое издание "Сочинений" Льва Николаевича, и я держала корректуру. Работа эта крайне утомительна. Глаза мои болели и, видимо, слабели, нервы расстраивались, главное от того, что работа была срочная. Но мне не хотелось никому поручать это издание, которое я печатала особенно тщательно и с любовью. Кроме того, мне приятно было думать, что этой работой я делаю экономию на 12 рублей в день. Исправляла я не менее 6-ти листов, а корректоры брали за лист два рубля. Лев Николаевич пугался моему усердию и пишет мне:
"А ты опять вся в корректурах. Боюсь я, что ты совсем расстроишь себе нервы, и я бы советовал тебе сдать эту работу корректору".
Иногда и я, просиживая ночи, до 3-х, 4-х часов, колебалась и ставила себе вопрос: хорошо ли так усиленно, беспрерывно работать? Но оторваться от этой работы я не могла еще и потому, что перечитывать опять и опять сочинения Льва Николаевича мне доставляло большое наслаждение.
Пишу Льву Николаевичу по этому поводу 25 февраля:
"Моя жизнь течет все в том же мире -- "Войны и мира", в котором нахожу большое удовольствие... Как я была глупа, когда ты писал "Войну и мир", и как ты был умен! Как тонко-умно, именно гениально написана "Война и мир". Только одно: при чтении "Детства" я часто плакала, при "Семейном счастье" у меня в носу щипало, а в "Войне и мире" все время удивляешься, любуешься, в недоумении -- но не плачешь".
В то время, как работала я, трудился, помогая мне, и Николай Николаевич Страхов. Он выправлял все сочинения и писал мне 2-го марта:
"Очень радуюсь, что уже десять томов выправлено; теперь выправляю тот том, который будет по-вашему четвертым"...
ВЫШЛО НОВОЕ ИЗДАНИЕ, 9-ОЕ
Между тем кончалось печатание нового, более изящного, девятого издания сочинений Льва Николаевича. Из двух типографий возили книги и поступили в продажу 16-го сентября. Это дело, на которое я положила много старания, было кончено. Издание было красивое, с портретами и иллюстрациями, на прекрасной бумаге и тщательно выправленное H. H. Страховым. Он писал мне по поводу этого издания 24 сентября: "При вашей энергии, мне думалось, Вы никак не воздержитесь, чтобы не похозяйничать по-своему. А между тем вы все сделали так, как я указывал. Очень я этому радуюсь! Я ведь старался сделать как можно лучше, с любовью работал над драгоценными сочинениями. Вы это поняли, вы это приняли, и я от всей души благодарю вас".
Со стороны Страхова это был любезный и деликатный ответ на мою благодарность ему. Еще бы я его не слушалась! Я рада была такому умному руководителю.
Издание это нравилось публике, хотя и было дорого. Послала я его и в разные редакции и получила от Л. Я. Гуревич такое письмо, в котором она между прочим пишет:
"Ваша идея сделать при жизни такое издание со всеми этими портретами и снимками,-- глубоко поэтично. На этих томах чувствуется прикосновение любящей руки..."
1894. В МОСКВЕ. ФИЛОСОФИЯ. УЕДИНЕНИЕ
В Москве в то время жила сестра Льва Николаевича Марья Николаевна, с которой мы были очень близки и дружны всегда. Она приезжала в Москву для того, чтобы видать и говеть у батюшки о. Валентина (Амфитеатрова), которого она высоко чтила и любила. Он был священником одного из кремлевских соборов, кажется, Архангельского. Жила Машенька в гостинице "Петергоф" против Манежа. Я раз застала у нее о. Валентина и написала Льву Николаевичу свои впечатления:
"У Машеньки застала приготовления к всенощной с о. Валентином. Я его видела, лицо хорошее, но глаза не глядят ни на кого, а через, и когда меня назвали, он так бегло и неохотно взглянул на меня, как будто он правилом себе поставил ни на кого на свете не глядеть".
Жила я в то время исключительно с детьми. Утром, как встану, позову Ванечку и сына артельщика Колю, и учу их, бывало, вместе. Один пишет, другой читает. Потом делают вместе задачи. Ванечке было только 6 лет, он был необыкновенно развит, умен и на все чуток. Коля был на год почти старше. Уроки эти были сплошным весельем. Коля был очень смешлив, и, когда смеялся, Ванечка смотрел на него с покровительственной лаской и, подмигивая мне, говорил по-английски: "How I like Iris stupid laugh {"Как мне нравится его глупый смех"