Софья Соломонова – Молоко лани (страница 2)

Застегнув пояс, я заново собрала волосы в тугую косу, оставив лишь несколько прядей на висках, которые я заплела в тонкие косички и закрепила за ушами, и водрузила на голову шапочку, напоминающую шлем из бархата, золотого шитья и серебряных подвесок. Я никогда не понимала, почему праздничным головным убором должно было стать именно это странное, тяжелое и неудобное сооружение, но кто я такая, чтобы спорить с традициями. Накинув на шапочку тончайшую золотистую вуаль и закрепив парой булавок, я со вздохом опустилась на кровать. Я была готова к выходу. Если бы не одна деталь.

Они смотрели на меня из-за сундука, сверкая золотыми узорами и покрывающим древесину лаком. Высотой больше моей ладони и по удобству сравнимые с колодками. Котурны15. Из всех вещей, которые мне, дочери князя, приходилось делать, хождение на котурнах я ненавидела больше всего. Двигаться в них можно было только малюсенькими шагами, из-за чего на преодоление одной только комнаты уходила, казалось, целая вечность. Но такова была плата за высокое положение, ведь по традиции носить эту обувь дозволялось лишь благородным. Многие гуащэ даже гордились этим. Я подтянула ходунки к себе и просунула одетую в мягкий чувяк16 ногу в обтянутый красным бархатом ремешок. Повторив то же да другой ноге, я с трудом поднялась, опираясь о стену. Ну что же, теперь дело за малым: пройти в таком виде до выхода со двора. Мне хотелось верить, что я доберусь туда до заката.

Едва передвигая ноги и изо всех сил стараясь сохранить равновесие, я двинулась к двери. Каждая неровность на земляном полу грозила стать последней в моей жизни, но я проделывала этот трюк уже далеко не в первый раз и была уверена, что справлюсь. Менее утомительным такое передвижение, конечно, не становилось.

Во дворе меня уже ждал отец. Он, как всегда, нарядился как заправский удалец. Его алую черкеску, кажется, можно было разглядеть из соседнего аула, а газыри так и сверкали на изредка пробивающемся из-за облаков солнце. Я чуть улыбнулась, упустив голову: по статусу отцу было положено облачаться в белый, но он категорически отказывался следовать традициям, предпочитая щегольские наряды, более подходящие молодым горячим джигитам. Скакал на коне и боролся он, впрочем, тоже наравне с ними.

Отец поправил шапку и сдержано кивнул мне – большее было недопустимо при свидетелях – и мы двинулись по двору со скоростью улитки, которую только и позволяла моя обувь. У ворот отца уже ждал оседланный конь, а меня – повозка.

Джэгу проходило на просторной поляне на окраине аула, прямо на берегу реки. К нашему приходу там собралась уже большая часть аульчан и немало гостей из соседних селений. Меня, как положено, встречали девушки и музыканты. Но, стоило мне сойти с повозки, я даже в такой толпе нашла взглядом знакомый силуэт, тем более что на высоких котурнах я возвышалась даже над некоторыми мужчинами.

Нурби стоял чуть в стороне от большинства гостей и разглядывал их из-под высокой белой папахи. Он по своему обыкновению был одет скромно, в темно-синюю черкеску на черный бешмет. Его знатное происхождение выдавал только изыскано украшенный кинжал заморской работы на поясе – даже богатые уорки не могли позволить себе такое сокровище.

Завидев нас с отцом, уже спешившимся и идущим рядом, Нурби расплылся в улыбке и поспешил к нам на встречу.

– Отец! – мой названый брат приложил руку к груди и чуть склонил голову в приветствии, – Доброго вам праздника.

– Рад видеть тебя, сынок, – улыбнулся отец, повторяя жест Нурби.

Только после этого Нурби повернулся ко мне:

– И конечно, прекрасная Сурет, твое присутствие озаряет это джэгу сиянием, – Нурби вел себя крайне почтительно, но вдруг задорно подмигнул мне, прежде чем склонить голову в приветствии.

– Моя красота не сравнится с твоей доблестью, брат мой, – ответила я, хитро глядя на него в ответ.

Этот обмен комплиментами, постепенно переходящий в обмен остротами, мог продолжаться между нами бесконечно, но из центра поляны раздались первые скрипучие звуки пшынэ17, и тхамада18 объявил о начале праздника, приглашая всех желающих присоединиться к первому танцу. Я бросила умоляющий взгляд на Нурби, и тот, сразу все поняв, жестом пригласил меня проследовать к танцу. Отец оставил нас и двинулся туда, где к соревнованиям готовились всадники, полный энергии и готовый показать молодежи, как джигитуют настоящие горцы.

Мы с Нурби едва успели добраться до площадки для танцев, когда музыканты заиграли зафак19. К протяжным звукам пшынэ присоединился звенящий скрип шичепшина20, а после и свистящий камыль21, словно длинный клык торчащий изо рта пожилого музыканта. То, что началось как спокойная и даже немного грустная мелодия, стало разгоняться, переливаясь все более веселыми звуками, и вскоре песня танца заиграла в полную силу. Мне всегда казалось, что этот звук напоминает бегущих коней: гордых, быстрых и прекрасных.

Хатияко22 вышел вперед и пропел:

– В зафаке красивом желания выразить парню дайте, – традиционное приглашение к танцу.

К центру площадки потянулись девушки в платьях, подобных моему, но более скромных, и юноши в нарядных черкесках. Нурби протянул мне руку и я, опершись на его затянутое в сафьян предплечье, осторожно спустилась со своих ходуль. Когда мои ноги коснулись земли, меня обуяло невероятное облегчение. Наконец-то не нужно постоянно балансировать! Но наслаждаться этим ощущением не было времени, музыка гнала нас в танец.

Я присоединилась к шеренге красавиц, выстроившейся на одной стороне площадки, а Нурби поспешил замкнуть такую же линию мужчин напротив нас. Мы начали двигаться, плавно, подобно орлам в восходящем потоке. Маленькие, но быстрые скользящие шаги, спина прямая, будто вместо позвоночника – шест, глаза опущены в положенной девушке скромности. Сойдясь с нашими кавалерами в центре, мы разошлись лишь для того, чтобы, подгоняемые ритмом музыки, вновь сойтись и пройти сквозь ряды друг друга. Теперь за спиной каждой девушки стоял юноша, грудь колесом и с гордо поднятой головой.

Групповой танец продолжался еще какое-то время, а потом музыка чуть заметно изменилась, и пришла пора мне, княжне, выйти из толпы в центр танцевального круга. Мне навстречу вышел Нурби как приглашенный сын соседского князя. Как и всегда, нам предстояло танцевать вместе, и мое сердце радовалось этой возможности – танцевать с моим названым братом было истинным удовольствием.

Несколько минут мы просто кружили вокруг друг друга, плавно и уверенно. Я то и дело бросала озорные взгляды на Нурби, и он отвечал мне тем же. А потом музыка вновь изменилась, и мой партнер по танцу, широко улыбнувшись мне, поднялся на носки, сразу став выше и статнее, и под одобрительные возгласы зрителей начал крутиться вокруг меня, подняв руки вверх и перестукивая ногами.

Нурби как обычно немного перебарщивал с украшениями танца, из-за чего среди старшего поколения он слыл бунтарем. Вновь опустившись на полную стопу, он чуть подпрыгнул, несколько раз крутанув руками, и дал мне глазами знак, что пора расходиться. Спиной вперед мы вернулись к другим танцорам и продолжили движение вместе со своими шеренгами. Юноши притоптывали, заложив руки за спины, а девушки кружились, позволяя длинным рукавам и вуалям свободно развеваться, подобно крыльям.

После в центр вышло еще несколько пар молодых сынов и дочерей уорков, желавших продемонстрировать свое мастерство танца и пообщаться поближе. Один из мужчин, решив, видимо, утереть нос Нурби, подпрыгнул и сделал несколько быстрых пассов ногами в воздухе, чем вызвал одобрительное улюлюкание танцующих и осуждающие взгляды старейшин.

Мы танцевали долго, разбившись на пары, где каждый мужчина мог потанцевать с приглянувшейся ему женщиной. Но в конце танца девушкам и юношам было положено остаться на разных сторонах площадки. Музыка постепенно стихла, танец завершился.

После танца мне пришлось вновь вернуться на котурны. Танцевать было, конечно, гораздо приятнее, чем вышагивать над толпой веселящихся людей на эти ходулях, подобно древнему идолу. Так я себя и ощущала: возвышенная над всеми и недоступная, далекая от веселых баек, сплетен и шуток, который люди рассказывали друг другу на свадьбе. Я с тоской смотрела на других женщин: дочерей и жен уорков, свободно гуляющих по площадке в мягких чувяках. Но увы, мой титул обязывал меня вести себя иначе.

Вдруг из-за спины я услышала блеяние, такое внезапное и неуместное на празднике. Обернувшись, я увидела ажагафу23, подражающего звукам козла. Поймав мой взгляд прорезями войлочной маски, украшенной длинными рогами и бородой из пыжа, ряженый вдруг застыл в неестественной позе, будто колдовство обратило его в камень. Затем также резко начал раскачиваться из стороны в сторону и повторять:

– Гуащэ-гуащэ, не ходи со двора, не ищи чудо, не ищи беду, ох гуащэ-гуащэ наша.

Я замерла, совершенно сбитая с толку словами ажагафы. Но прежде, чем я успела открыть рот, ряженый залился смехом, понюхал воздух вокруг меня и убежал, размахивая руками и высоко поднимая ноги. Я проводила ажагафу полным недоумения взглядом. И что это была за глупость? Я зажмурилась и потрясла головой, отгоняя нехорошее предчувствие. Оно было совершенно некстати, и я мысленно отругала ряженого за его пустую болтовню.