Софья Соломонова – Молоко лани (страница 13)

Меня обуял ужас. Неужели это все ложь? Неужели молоко белой лани не может исцелить все болезни? Неужели надежды нет?

Ноги подогнулись от отчаяния, я упала на колени, больно ударившись о камни, и зарыдала. Я колотила руками землю, выла и причитала «почему ничего не происходит?» снова и снова. Мое сознание будто вновь застелил туман, как тогда, когда лекарь сказал, что надежды на выздоровления отца нет. Тогда от отчаяния меня спасла вера в целительную силу молока белой лани. А теперь стало ясно, что это была не более чем байка джэгуако, красивая легенда для глупых гуащэ.

– Что это тут у нас? – звук этого голоса будто окатил меня ледяной водой, приводя в чувство. Я подняла заплаканный глаза и увидела в нескольких шагах от себя Псыгуащэ. Прекрасная женщина с рыбьим хвостом сидела на крупном камне и причесывала состоящие из воды волосы изящным гребнем. Ее лицо выражало презрение.

– Маленькая гуащэ поверила в волшебство? Глупо.

Речная дева посмотрела на искалеченного козленка, чье состояние так и не изменилось.

– Смерть нельзя обмануть. Нельзя отвести.

Псыгуащэ махнула рукой, и ручей, вдруг выйдя из берегов, захлестнул козленка и понес его вниз по руслу к хвосту речной девы. Когда козленок оказался к ней достаточно близко, Псыгуащэ взмахнула рукой с длинными когтями-льдинками, перерезая ему шею и наконец освобождая от страданий. Вода ручья окрасилась в алый, когда из раны потекла густая горячая кровь.

Я не знала, что сказать, не знала, что делать. Я все так же стояла на коленях, а по моим щекам текли слезы. Стоящий рядом Джамидеж тоже молчал, грустно опустив голову и даже не размахивая хвостом, чтобы отогнать насекомых.

– Если ты правда хочешь спасти отца, тебе нужно обратиться к уддам и колдунам, что собираются на Ошхамахо, – скучающим голосом сообщила мне Псыгуащэ, – но они просят дорогую цену. Не то, что я.

С этими словами речная дева спрыгнула с камня и растворилась в кровавом ручье.

Я сидела, лишенная дара речи, мокрая от волны, которую подняла Псыгуащэ, и плакала. Джамидеж какое-то время постоял рядом со мной, а потом начал ходить взад-вперед, нервно махая хвостом – совсем как человек, меряющий шагами комнату.

Я смогла успокоиться, только когда тени начали удлиняться и в теснине стало еще темнее, чем было. С трудом поднявшись на затекшие и ушибленные о камни ноги, я спросила у Джамидежа, а может и просто у мира вокруг, у богов, злых и добрых духов:

– И что мне теперь делать?

– Я не знаю, – пустым голосом ответил альп.

– Псыгуащэ сказала, что где-то на Ошхамахо есть колдуны, которые могут спасти отца.

Джамидеж всхрапнул и громко ударил копытом по камням:

– Людям запрещено подниматься на Ошхамахо56, Сурет.

Во мне вдруг закипела злоба. У меня был шанс спасти отца. Почему я должна была отказываться от него? Пусть цена будет высока, я на все готова. Я уже пожертвовала своими волосами, своей красотой, и была готова идти дальше.

– Я должна попробовать! Я не могу отступить сейчас!

Я была слишком близка к успеху, слишком окрылена своими собственными глупыми фантазиями, и падение вниз, в суровую реальность будто сломало меня так же, как козленка, которого я пыталась спасти. Душевная боль пронзала меня, такая сильная, что я почти что чувствовала ее телом. И единственным, что хоть немного заглушало ее, оказался гнев. Гнев укреплял мою решимость и давал мне сил.

– Сурет… – начал было Джамидеж, но я перебила его:

– Я отправлюсь туда, с тобой или без. Я не могу отступить. Я должна спасти отца, чего бы это не стоило.

Конь тряхнул гривой и склонил голову в мою сторону.

– Хорошо. Если ты уже все решила, я пойду с тобой.

– Спасибо, – я положила руку на теплый нос альпа, и простояла так, пока мое сердце не успокоилось.

После я вновь открыла свою фляжку и с ненавистью вылила молоко лани в ручей. Глупая сказка. Ложь. Я была так наивна, когда поверила в нее…

Промыв флягу, я набрала в нее воды и хотела уже запрыгнуть в седло, когда меня отвлек звук скатывающихся по крутому склону мелких камней. Я подняла голову, то же сделал и Джамидеж. Высоко над нами, в самом начале ведущей вниз тропы, стояли два коня с всадниками.

– Сурет? – донеслось до меня восклицание, усиленное узкими стенами теснины.

Я узнала этот голос. Эту гордую осанку и простую одежду. Нурби. Неужели он последовал за мной? Решил разыскать меня? Но зачем? Едва ли чтобы помочь. Наверняка он хотел остановить меня, вернуть меня домой. Я не могла этого допустить.

Я одним прыжком взлетела в седло и крикнула:

– Неси меня, Джамидеж, неси как ветер! Вперед к Ошхамахо!

Альп не стал возражать, видимо, разделяя мои опасения. Перемахнув через ручей, он полетел вперед так быстро, как только позволяла сложная дорога. Волшебный конь будто летел над землей, едва касаясь копытами камней, но высекая из них искры. Его тяжелое дыхание создавало во влажном начинающем остывать воздухе облачка пара, напоминая мне легенды о конях великих нартов, которые дышали огнем.

– Сурет, подожди! – нагнал меня крик Нурби.

Но его конь не мог сравниться с моим. Не мог в несколько прыжков преодолеть тяжелый опасный спуск в пропасть. Моему названому брату было не угнаться за мной, а значит, у меня был шанс завершить то, зачем я отправилась в это путешествие.

Мы вновь пронеслись через теснину, через аул, даже днем почти такой же мертвый, как и ночью, через пологий покрытый лугом склон горы. Там я попросила Джамидежа остановиться. Усталость от пережитого накатила на меня, как опьянение после сано, и я едва держалась в седле. Альп согласился постоять на страже, чтобы мы успели уйти прежде, чем Нурби нагонит нас. Я была слишком подавлена и измотана, чтобы понять, как Джамидеж относится к моему нежеланию сталкиваться с названым братом – сам он ничего не говорил. Едва моя голова опустилась на седельную подушку, я провалилась в сон. Беспокойный, полный тревожных образов и обрывков пережитого сон, не приносящий успокоения. Когда я проснулась, не менее разбитая, чем прежде, солнце лишь немного переместилось по небу.

Я попросила Джамидежа вновь помочь мне добыть горный мед. Мне не хотелось обирать пчел, тяжело работавших каждый день, чтобы вырастить своих детей, но я надеялась, что пьянящая сладость хоть немного поможет мне отвлечься от тяжелых мыслей и чувств, камнем лежащих на сердце. Мои руки тряслись, и я с трудом удерживала кинжал, но все же ценой нескольких укусов и мелких порезов мне удалось добыть большой кусок меда. Я тут же съела часть, а остальное спрятала в переметную сумку с припасами.

Мы снова двинулись в путь. По опасному карнизу над пропастью и каменистому крутому склону – назад к священной роще, воспоминание о которой теперь вызывало у меня отвращение. От тряски, пьянящих свойств меда и усилившейся к вечеру от безветрия жары меня разморило, и я задремала в седле. Я проснулась, когда сумерки уже плотно укутали сиреневым платком окружающие нас деревья, становящиеся все ниже и ниже. Я поняла, что мы уже покидали священную рощу. Джамидеж шел размеренным шагом, чтобы я не выпала из седла и не зацепилась за низкую ветку. Я оглянулась и увидела среди редких крон низкорослых деревьев силуэт священного дуба, темный на фоне вечернего неба.

Я долго моргала, пытаясь избавиться от ощущения попавшего в глаза песка. Слезы не шли, хотя мне стоило бы разрыдаться, облегчить душу. Но мои глаза высохли, будто Псыгуащэ забрала из них всю воду, как из горных рек в период засухи. У меня остались лишь злость и решимость.

– Смотри, Сурет, – я вздрогнула, услышав голос Джамидежа, – горячий источник.

Я снова заморгала, все еще чувствуя сухость в глазах, и с трудом разглядела в сгущающихся сумерках несколько каменных ванн, расположившихся вдоль поднимающейся вверх скалы. В вечерней прохладе от воды поднимался пар. Я только сейчас поняла, что к аромату нагретых трав и деревьев прибавился запах железа.

Я осознала, как давно не купалась. Все произошедшее, эта череда падений, взлетов и еще более болезненных падений, настолько выбили почву у меня из-под ног, что я забыла о самых простых вещах. На пятый день в седле от меня, должно быть, несло как от вымазавшейся в нечистотах собаки. Хорошо, что за последние несколько дней я ни разу не столкнулась с людьми – что бы они подумали!

Я грузно спрыгнула на землю. Все кости почему-то ломило, а голова шла кругом. Едва шевеля руками, я стянула с Джамидежа седло и потник, сняла уздечку и сложила все это на большой плоский камень, так удачно оказавшийся прямо под боком. В небольшом углублении выходящей из земли каменной плиты я развела огонь и поставила воду в котелке греться.

Я попробовала рукой воду в самой большой естественной ванне. Она была приятно-теплой и вблизи еще сильнее пахла влажной ржавчиной. Я хотела было начать раздеваться, но поняла, что Джамидеж щиплет низкорослую траву всего в нескольких шагах от меня. Мне вдруг стало неловко. Могу ли я раздеться в присутствии альпа? С одной стороны, он не человек, а с другой, все же мужчина.

– Джамидеж? – я удивилась, как тихо и измождено прозвучал мой голос.

– Ммм? – во рту альп держал целый клок травы, который постепенно исчезал между его равномерно двигающимися губами.

– Ты можешь, эм, отойти?

Конь чуть наклонил голову. В слабом свете луны и моего небольшого костра я едва видела его. Он отреагировал не сразу, не то жуя, не то раздумывая над моими словами. Мне стало еще более неловко.