Софья Ролдугина – Вершины и пропасти (страница 90)

«Это нормально, – успокаивал Алаойш сам себя, то и дело поглядывая на Иаллама, так же спокойно спящего, несмотря на разговоры у него прямо над ухом. – Если потратить много сил, можно и на два дня оцепенеть, и на три, и на пять; главное, что у неё во время поединка не выступила кровь и седых волос не появилось – значит, она хоть и перетрудилась, но надорвалась… Хорошо».

Но на сердце всё равно было тревожно.

– В Ульменгарме нужна наша помощь, – подвёл итог Телор. – Хоть лорга и пал, но в его делах ещё только предстоит разобраться. Наделал он, кхм, немало… Простые-то люди, конечно, вреда никакого не заметят. Они привыкли к тому, что кимортов у нас мало, если не сказать вовсе, что нет, и к тому, что лекарства и механизмы, сделанные с помощью морт, везут из Ишмирата. Да что механизмы – ткани даже. «Нет – и без того проживём», – скажут они. Ну, и проживут, конечно, плохо-то жить – дело нехитрое. Но если б были в Ульменгарме другие киморты, эта собачья дочь, Дуэса, не смогла бы – не посмела бы! – натворить такое. Разлом посреди города, ты погляди!

Алаойш нахмурился:

– Ну, надо заметить, что Дуэса Шин-раг – дочь принцессы, хотя не в этом, конечно, вопрос… Не нравятся мне эти разломы. Земные недра нельзя тревожить попусту, можно накликать большую беду. Кимень-гора давно спит, огонь под ней угас, а Ульменгарм вообще далеко от тех мест, где случаются землетрясения, так что на сей раз обойдётся без последствий, я думаю, но есть места, где даже рудники строить опасно: чуть глубже копнёшь – и тряханёт так, что все окрестные города обратятся в руины. Ну, что делать с Дуэсой, думаю, решим, когда разберёмся с тварями в окрестностях Ульменгарма. Сейчас главное спасти людей, а потом уже я сообщу в цех обо всём, что узнал, да и мои друзья, которые сейчас помогают в Ашрабе, молчать тоже не станут. А пока пойдём-ка, я тебя познакомлю кое с кем; видишь ли, некоторые из спасённых кимортов решили временно обосноваться тут, на севере, а значит, им твоя помощь пригодится.

– За трапезой и познакомимся, – ответил Телор, глянув наружу. – Смотрю, стемнело уже, неплохо было б и поужинать… Мирра, идёшь?

Наместник отмахнулся – и пересел обратно к постели, подложив под зад подушку.

– Пускай сюда принесут и чего-то поесть, и выпить, – откликнулся он. – Здесь поем. Устал.

– Ну, как знаешь, – не стал навязываться Телор. – Вином не увлекайся, завтра утром отправимся в Ульменгарм, я тебе похмелье лечить не стану.

– Да как ты лечишь, что лучше болеть, – огрызнулся Мирра, беззлобно, будто бы по привычке. – Иди уже.

В лагере было спокойно. Заговорщиков вроде бы переловили, кроме тех, кто здешние места знал слишком хорошо – и, что важнее, знал, когда надо бросить всё и бежать, не оглядываясь. Многие в войске лорги открыто радовались тому, что и сражаться-то не пришлось, другим словно бы с самого начала было всё равно: если прикажут командиры – так пойдут вперёд, а прикажут возвращаться – так вернутся. Сам воздух, кажется, стал мирный; звучали песни; люди из разных дружин готовили пищу у общих костров. Телор, выплетая на ходу венок, продолжал рассказывать о том о сём, перескакивать с одного на другое: верно, поговорив с женой и убедившись воочию в её победе, он воспрял духом.

– Ну и удивил ты меня, признаюсь, – говорил он, пробираясь по лагерю к тому месту, где спутники Алаойша остановились на ночлег; на звук семиструнки, на запах пряной похлёбки по рецепту кьярчи. – Память вернул, надо же! Признаться, если б не видел тебя своими глазами, то не поверил бы. Сильней я удивился, пожалуй, только тогда, когда Онор, моя ученица, на днях тут заявила, что хочет-де постранствовать там и здесь. И не в одиночку, а с табором кьярчи! Каково?

– Ты ведь знаешь, что я и сам с табором половину севера проехал, всё лучше, чем с жадными купцами делить телегу, – усмехнулся Алаойш. – Кьярчи – люди по-своему честные. Так что почему нет? Особенно если кто-то её возьмёт под своё крыло.

– Ну, Тарри клялся всем подряд, что не даст её в обиду. Я перекинулся с ним парой слов; парень неплохой, но у него, конечно, ветер в голове.

– На юге, на Земле злых чудес, такие слова сочли бы за большую похвалу…

Переговариваясь так, наполовину шутя, наполовину всерьёз, они вышли наконец к нужному костру. Тайра и впрямь взялась кашеварить; Дёран по обыкновению терзал семиструнку, скорее, размышляя под мелодичный перебор, чем играя по-настоящему; Рейна, сосредоточенно сдвинув брови к переносице, показывала Мэв, как перевить верёвку с морт и обратить её в оружие или защиту. Чуть поодаль сидели на брёвнышке Киар и Илка; она заплетала его волосы в косицы и жгуты, изобретая какую-то мудрёную причёску, и украшала её синими цветами, а он негромко зачитывал по памяти длинную поэму, невозможно героическую и скучную – но делал это с таким пылом, что можно было заслушаться. Судя по синим узорам на белоснежной хисте, Киар снова потратил несколько часов, чтоб создать себе новую щегольскую одежду. Илку он тоже нарядил на ишмиратский манер, в зелёные и серебряные шелка, и ей это удивительно шло – и без того миловидная, она сделалась настоящей красавицей.

…когда Телор увидел её, то на мгновение остолбенел.

– Иллейд? – произнёс он тихо. – Да нет, быть не может…

Слух у северянки был чуткий; она вздрогнула поначалу, услышав имя, и закаменела тоже, но почти сразу заставила себя расслабиться, выдохнуть:

– Знакомо звучит. Но ты уж не сердись, добрый человек, если я тебя и знала, то не помню: слишком долго меня поили дурманом, память начисто вымыли-выстирали, она теперь как белёное полотно. Чем хочешь, тем и крась.

Телор тоже вздохнул прерывисто – и улыбнулся, так, словно этой улыбкой боялся разбить кого-то.

Может, Илку; может, самого себя.

– Это не беда, – произнёс он, приближаясь и подсаживаясь на краешек бревна, достаточно далеко, чтоб не мешать. Киар, который до того замолк, теперь с любопытством вертел головой, поглядывая то на подружку, то на незнакомого киморта-северянина. – Теперь всё не беда… Расскажи-ка мне о юге; я там давно не был.

– Да что я видела-то, сидя в оазисе?

– Вот что видела, то и расскажи.

Они так и просидели рядом – и за трапезой, и потом. Проговорили бы, пожалуй, целую ночь, но Алаойш разогнал их и отправил спать: назавтра ведь собирались выступать к Ульменгарму.

А сновидения между тем были тревожными.

…Ему снилась Фогарта – но совсем маленькая, какой он забрал её из семьи; девочка лет четырёх, не больше. Она играла на полу его комнаты, серьёзно насупив рыжие брови, и подползала то к маятнику, то к свитку, спрашивая время от времени: «А это можно?» Он кивал или неопределённо хмыкал в ответ, слишком увлечённый чтением, пока не заметил вдруг, как детская рука тянется к большой чёрной змее.

– Можно?

– Нет! – вскочил он, опрокидывая и стол с горой манускриптов, и чернильницу, но оказалось уже поздно: щёлкнула ширма, и детский силуэт промелькнул уже за ней.

Как и змеиный хвост.

Подбирая на ходу нелепо длинные полы хисты и рукава, Алаойш выскочил наружу, в сад; бежал изо всех сил по скользкой от росы траве, стряхивая липнущие к лицу лепестки чийны, однако никак не мог догнать маленькую беглянку. Он проскочил заросли насквозь, срезая путь, и очутился на поляне, по колено затянутой туманом. Там тоже стояла девочка, но другая, постарше, в том прелестном возрасте, когда дитя превращается в девушку.

– Ты выберешь меня? – тихо спросила она – и обернулась.

У неё были чёрные волнистые волосы и глаза удивительного золотого оттенка; у Алаойша язык присох к нёбу.

– Я…

– Такой красивый! – всплеснула девочка рукавами. – Я тебя люблю!

– Так ты же ещё только ребёнок, – попробовал он урезонить её.

Девочка нахмурилась.

– Ты говоришь это, потому что я стала кимортом в двенадцать лет, а тебе талантливые нужны, – с обидой произнесла она. Алаойш хотел сказать, что это не так, но не смог, потому что онемел; лицо у девочки страшно исказилось, покрываясь змеиной чешуёй. – Ты… тогда я тебя ненавижу!

Она метнулась к нему, вскидывая рукава, и рукава обратились в чёрных змей.

Алаойш отшатнулся – и проснулся наконец.

Сердце у него билось так, словно пыталось вырваться наружу сквозь рёбра.

«Ну и приснится же».

Утренняя трапеза прошла в каком-то полузабытьи; Дёран же, лишь раз глянув на него, точно понял что-то по выражению лица и произнёс, глядя в сторону:

– Если в Ульменгарм отправятся не больше трёхсот человек, я смогу провести их своими тропами. Вчетверо быстрее обычного.

Алаойш хотел ответить, что спешить некуда, но вспомнил тревожный сон – и спросил:

– А сумеешь?

Дёран только фыркнул и откликнулся снисходительно:

– Я ведь не Сэрим, чтобы отнекиваться от собственных сил; лишнего я на себя не возьму, но если уж сказал, что могу, то, значит, могу.

– Тогда я поговорю с наместником, – ответил Алаойш, поднимаясь на ноги.

Через час всё было решено.

Ехали они и впрямь быстро – куда быстрей, чем можно было бы представить. Туман в какой-то момент сделался гуще, и гурны теперь по грудь утопали в нём, почти как в проклятом сне. Пахло то дымом и человеческим жильём, то сыростью и прелостью дремучей чащи. За туманом, как за колдовской завесой, окрестности искажались до неузнаваемости: сторожевая башня обращалась столетним деревом, колодец – бродячей собакой, стена вокруг деревни – непролазными зарослями… Дружинники вскоре притихли и стали стараться ехать друг за дружкой по пятам, чтоб не потеряться. А над всей процессией звучала, не умолкая, печальная, будоражащая, обречённая мелодия – словно семиструнка плакала навзрыд, захлёбываясь.