Софья Ролдугина – Вершины и пропасти (страница 35)

– Иногда лучше продать подешевле, зато сберечь время, – терпеливо ответил Алар. Спорить ему также не хотелось, но и настаивать на своём, ничего не объясняя, он не собирался, а потому обратился к Рейне: – Помнишь, о чём мы говорили на дирижабле? Отчего эстры часто гибнут вскоре после сброса?

Девочка помрачнела и посерьёзнела разом: подобные беседы пока давались ей нелегко, поскольку из кимортов она знала только Фогарту и Телора, а из эстр – одного Алара, а потому принимала всё слишком близко к сердцу.

– Когда случается сброс, киморт разом тратит всю силу, – буркнула она, опустив взгляд, точно надеялась на то, что если излагать факты с неохотой, то они как-нибудь сами отменятся. – И переносится в одно мгновение туда, куда хотел отправиться, но не мог. Но не точно туда, а к ближайшему возмущению морт от того места… Может, к озеру Арирамар, а может, в деревню, откуда он родом. Или просто подальше оттуда, где быть сил никаких нет.

Тайра, поначалу не слушавшая рассказ, на это месте вздрогнула.

«Интересно, – промелькнуло у Алара в голове. – О чём она подумала?»

– Или в другую страну, – добавил он вслух. – Повезёт, если эстра окажется в спокойном месте, где ни людей, ни зверья нет… А если на пути у стаи диких собак? Или того хуже, у какой-нибудь хадарской деревни? В одеждах, которые там не носят, в худшем случае – не знающий местного языка, да ещё и без сил. Долго ли он протянет? Ослабленный чужак – это соблазн, а здесь, на юге, с соблазнами не борются – им с радостью уступают.

Дёран отвернулся и принялся отстранённо перебирать струны; Тайра поморщилась:

– На всё-то у тебя ответ есть, эстра… А чутьё на что тогда? Вот что я тебе скажу: если мне не хочется продавать гурна, так это значит, что и не выйдет продать его без убытка! Но делай, как знаешь.

Она как в воду глядела.

Им пришлось обойти половину рынка, прежде чем удалось найти сговорчивого торговца, который согласился купить вьючное животное – хоть бы и за половину той суммы, которой оно стоило. Многие лавки были закрыты и пусты; а там, где хозяева присутствовали, они горячо обсуждали что-то со своими помощниками или друг с другом, выразительно замолкая, стоило появиться покупателю.

– Эхма! Неужто вы и впрямь собираетесь в пустыню идти? – удивился торговец, болтливый кьярчи-полукровка с аккуратно, по-северному подстриженной бородой, отсыпая им деньги за гурна. – Нет, где справную одежду купить – я вам подскажу, есть у меня кум… Но сейчас – и дале Шуду соваться… – Он поцокал языком и покачал головой.

Тайра, увлечённая пересчётом монет, нахмурилась только. Алар с Дёраном переглянулись со значением в полумраке лавки, пропахшей зверьём и плохим табаком.

– А почему же не стоит туда идти, уважаемый? – осторожно спросил Алар.

Торговец, рассеянно наблюдавший за Тайрой – он, без сомнения, узнал в ней соплеменницу, – ответил бойко:

– Так как же? Конклав, говорят, пал – война в пустыне! Каждый город сам за себя, а в Ашрабе и вовсе, говорят, крови пролилось – что дождя в горах на севере по весне… Ох, что же теперь будет, откуда же теперь взяться богатым караванам… здешний базар – и тот затих, опустел, обезлюдел… – запричитал он напоказ, почуяв благодарных слушателей.

Позже Алар прошёлся ещё по рядам, поговорил с другими людьми – и, к сожалению, пугающие вести подтвердились: юг, и без того беспокойный, уже месяц как был охвачен огнём междоусобицы.

– И Лоргинариум полыхает, и Земля злых чудес, – не удержался он от вздоха. Стоял полдень – самая жара; торговля на базаре замерла, зато чайные полнились людьми – а значит, разговорами, смехом и звоном посуды. Свободное местечко для обеда, сказать по правде, удалось найти с трудом, и то благодаря Дёрану, который приглянулся хозяйке. – Воистину говорят же: вылез из ямы, да упал в колодец. Хоть в Ишмират беги, право слово, да там, боюсь, и своих беглецов уже хватает.

– Может, так, а может, и нет, – возразила Тайра, вяло ковыряясь в своей тарелке – местная кухня пришлась ей не по вкусу, особенно обилием специй. – Ведь всякий человек считает, что уж его-то беда обойдёт. Наместники частенько лаются, простой люд привык уже… Если бунт вспыхнет, то пока лорга сотню-другую бунтовщиков заживо не сожжёт, на суше не утопит да без петли не перевешает, никто и не поверит, что всё всерьёз. Я б и сама не поверила, пожалуй, если бы не наслушалась ваших разговоров. Может, наоборот бы в самую гущу табор повела: там, где царит страх, люди своё добро задёшево распродают, а лекарственные травы наоборот в цене.

– Главное, что возвращаться теперь нет смысла, – подытожил Дёран. Со своим обедом, птицей, тушённой с овощами и сладкими плодами пальмы, он уже покончил и теперь наслаждался чаем с цветочным щербетом, ароматным и приторным. – Куда теперь?

– Сейчас – никуда, дождёмся, пока станет попрохладней, – усмехнулся Алар. Ему-то местная еда казалась совершенно незнакомой, однако рука тянулась к одним блюдам и избегала других: так, словно тело помнило чуть больше разума. – И вот ещё. Рейна, тебе очень жалко твоих кос?

Девочка тут же отвлеклась от миски, в которой с азартом выискивала знакомые овощи, и схватилась за обе свои куцые косички, испуганно вытаращив глаза.

– Надо резать? – догадалась она.

И погрустнела заметно.

«Какой всё же ещё ребёнок…» – промелькнуло в голове.

– Хорошо бы, – подтвердил Алар вслух, стараясь смягчить слова улыбкой. – Хочу нарядить тебя мальчишкой. У них и одежда поудобнее, и воли побольше. Ты для южан иноземка – по лицу тебя не узнают, да и манеры твои, по местным меркам, не девичьи: взгляд прямой и дерзкий, осанка гордая, шаг широкий. Чем переучивать, заставлять тебя семенить и кланяться, легче выдать за мальчика.

Тайра оживилась:

– Я тоже дерзкая – и меня мужчиной представишь? Это я могу, нас, бывало, с Тарри и родная мать не различала…

– Нет, – прервал он её, с трудом удержавшись от улыбки. – Тебя я наряжу вдовой и заверну в семь покрывал. Во-первых, ты по-местному говоришь плохо, пусть и торговое наречие понимаешь. А во-вторых…

По мере того как он говорил, лицо у Тайры вытягивалось, и она мрачнела всё сильнее; а когда молчание затянулось, то буркнула:

– Что «во-вторых»? Договаривай уж, раз обижать взялся.

– А во-вторых, ты слишком красивая, – ответил Алар прямо, взглянув ей в глаза, зелёные-зелёные, как хвойные леса, как тёмные воды лесного озера. – Был бы я работорговцем, то, как увидел, украл бы сразу.

Болтливый рот у неё как открылся – так и закрылся, только зубы щёлкнули, а румянец на щеках проступил такой, что даже в полумраке чайной, на смуглой коже его было ясно видно.

– Де… делай, как знаешь, – буркнула Тайра, отворачиваясь. – Ты умный, тебе видней… Ай, и острая же у них еда, невозможно! Лицо горит.

Позже, по пути в лавку, Алар изложил выдумку, которую собирался скармливать местной страже, любопытным купцам и всякому иному, кто спросит, зачем-де чужестранцам идти в оазис Кашим, когда там неспокойно. Тайру он собирался представить вдовой, совершающей паломничество к храму, где в детстве воспитывался её супруг; Рейну – её сыном, «молодым господином». Себя же он собирался выдать за названного брата покойного и соврать, что, мол, поклялся тому на смертном ложе проводить несчастную женщину, когда она овдовеет, к нужному месту и в целости вернуть обратно…

– Вот только не знаю, кем представить тебя, – задумчиво произнёс Алар, поглядывая на Дёрана. – Может, второй женой… то есть вдовой? И завернуть в покрывала? А то, чувствую, внимания будет слишком много. Рост великоват, конечно…

– Да говори уж прямо – работорговцы и на меня заглядываться начнут, – улыбнулся Дёран так тонко и ядовито, что любой здравомыслящий злодей передумал бы тут же его красть. – Не переживай, есть у меня один способ спрятаться на виду – люди ещё и глаза отводить в сторону будут. А что до храма… Предположим, что я туда иду за исцелением, а к вам в дороге навязался.

– За каким таким исцелением? – спросила Тайра, смирившаяся, кажется, с ролью вдовы. – Хромым прикинешься? Или, может, струпья у тебя на лице нарисовать?

– Есть кое-что получше, – улыбка его стала ещё более коварной. – Смотри, ещё сама перепугаешься, как меня увидишь.

– Я-то? Ха! Поспорим?

Спорить Дёран не стал, а зря, потому что выиграл бы. Когда он вышел из-за ширмы к Тайре, которая училась передвигаться в многослойном вдовьем наряде, и к Рейне, печально ощупывавшей свои обрезанные волосы, то не только они обе взвизгнули, но и Алар сделал шаг назад.

Руки музыканта – прекрасные, бледные, с изящными длинными пальцами и вытянутыми розовыми ногтями – стали подобны образу из ночного кошмара. Кожа – бугристая, заскорузлая, с подсохшими волдырями и свежими струпьями; суставы – вспухшие, отвратительно раздутые; в довершение всего – почерневшие фаланги пальцев, точно отмершие.

Лицо Дёран замотал узкой тёмной тряпицей, оставив на виду только глаза, а волосы убрал под рыхлый тюрбан. Накинул на плечи драный серый плащ с капюшоном, спрятал свою дивную семиструнку в полотняный мешок – и вот уже никто к такому оборванцу не приблизился бы и на десять шагов из страха заразиться неведомой жуткой болезнью.

– Перчатки, – с облегчением выдохнул Алар, сообразив, в чём трюк. – Перчатки из тонкой кожи, особым образом обработанной. А чернота на пальцах – чтоб скрыть, где кончаются перчатки… Ты их обрезал, чтоб играть на семиструнке?