Софья Ролдугина – Прочь из моей головы (страница 7)
«Ловушка», – лаконично отозвалась Салли.
В первую секунду это не прояснило ровным счётом ничего, но потом меня как озарило.
– Ты хочешь сказать, что тот ублюдок в оранжевом плаще мог прицепиться к Тони?
Вместо неё ответил Йен, тем самым мягким, усыпляющим тоном, каким разговаривают с перепуганными зверьками.
«Вполне возможно. У чародеев есть способы узнавать правду, но ты была достаточно осторожна, чтобы не оставлять следов. Так что наш кукольник, кем бы он ни был, может рассчитывать лишь на то, что ты сама, подобно летящей на огонь бабочке, впорхнёшь в его западню».
Как ни странно, пульс у меня замедлился, и гул крови в ушах затих.
Йен был прав.
Я не оставляла в «Норе» никаких личных данных – ни адреса, ни страховой карты. Формально на моей ставке работал Тони, и зарплату мне выносили в конверте; не то чтобы это было законной практикой, но многие студенты поступали так, чтобы сэкономить на налогах и не спалиться перед деканатом, потому что подрабатывать разрешали только тем, кто сдавал промежуточные выше, чем на восемьдесят пять баллов. Рисковали, конечно – менеджер мог присвоить себе зарплату… Меня это волновало мало: приносил деньги блог, а кофейня была просто источником впечатлений, исходным материалом для статей.
Полузаконную схему мы в своё время выбрали, чтобы сохранить в тайне личность Куницы, моего альтер-эго из блога. Завелась у меня тогда парочка настойчивых хейтеров, а Салли всегда потакала любым проявлениям паранойи... Кто бы мог подумать, что это пригодится теперь.
– Значит, в «Нору» сейчас лучше не соваться? – спросила я вслух.
«Почему же. Можно и заглянуть, только подготовиться сначала. Я люблю делать сюрпризы, люди так забавно реагируют».
Мне почти что наяву привиделась улыбка Йена.
– Ну, ладно. Предположим, – согласилась я. – Кстати, если тот урод в оранжевом правда надавил на Тони, почему он не заставил его позвонить мне?
«Чтобы не спугнуть, – ответила Салли. И, после паузы, добавила, поясняя: – Голос меняется, когда больно. Интонации другие. Если сломить волю – тоже. Подозрительно».
Это оказалась самая длинная речь, которую она произнесла с момента своего появления в моей голове. Лучше бы и дальше помалкивала, если честно; представлять Тони в пыточной камере – или в лаборатории с холодным синим светом, или где там чародеи вершат свои тёмные делишки – было физически неприятно. Не то чтобы мы дружили, но…
Я сглотнула.
– Всё по-настоящему, да?
«Придётся привыкнуть, – безжалостно откликнулся Йен. – В Запретном Саду выживает сильнейший, а ты уже часть Сада, мой прекрасный цветок, Урсула Мажен. И да, Салли права. Кем бы ни был кукольник, он весьма осторожен. Полагаю, он успел разглядеть тебя достаточно, чтобы понять: второй попытки может и не быть. Единственная связь между тобой и кофейней, где пересеклись ваши пути, это телефонный номер в книжке у Тони Брауна. Одна осечка – и нить оборвётся».
– Чародеи ещё не научились отслеживать местоположение абонента по номеру? – не удержалась я от шпильки.
Йен внутри моей головы рассмеялся, и у меня кожа покрылась мурашками, как на сквозняке.
«Научились. Но творить туманные чары научились гораздо раньше. Ты ведь не думаешь, что я пою по утрам исключительно потому, что люблю звук своего голоса?»
– А что, не так? – хмыкнула я.
«О, Урсула, ты же не можешь настолько плохо обо мне…»
Фраза буквально сочилась невысказанной угрозой.
– Тренировка, – в переносном смысле спряталась я за спину Салли. – Уже поздно, а мы ещё не разминались.
Ляпнуть-то ляпнула, выполнить оказалось сложнее. Передвигаться по квартире ещё кое-как получалось, но стоило поднапрячься чуть посильнее – и сразу хотелось выть в голос. Привычная растяжка больше напоминала экзекуцию на дыбе, причём я была одновременно в роли и ведьмы, и инквизитора. Салли пробыла в моём теле всего несколько секунд, но умудрилась убить его в хлам; немножко попрыгала, покрутилась на месте и свернула шею глиняной кукле, никаких тебе замороченных секретных супер-техник – а ощущения как после марафона. Или там драки стульями в баре… И все мои многолетние тренировки по утрам, как выяснилось, не особенно-то помогли в экстремальной ситуации.
«Терпи. Надо».
– Нахрена? – процедила я сакральный вопрос сквозь зубы, подтягиваясь.
Ладони взмокли, турник скользил; больше всего болели почему-то мышцы спины.
«Чтобы убежать, если опасность, – откликнулась Салли с запинкой. – Если не размяться, боль помешает двигаться».
В тихом, почти бесцветном ответе мне послышалось сожаление. Сначала я не поняла почему, потом прокрутила в голове события последних суток, потом наш короткий диалог – и сообразила.
– Ты больше не хочешь драться в моём теле.
На сей раз она тянула с ответом дольше, почти до самого конца тренировки; одежду на мне уже выжимать было можно, но тянущая боль действительно отступила.
«Хочу. Не могу. Перегрузки. Обычное тело слабее моего».
– Обычное?
Я утрамбовала спортивный костюм в переполненную корзину – давно надо было запустить стирку, но руки не доходили – и шагнула под душ.
«Человеческое».
Прохладная вода, тёплая, снова прохладная… И – ледяная. Верти – не верти вентиль, реакции никакой; видимо, авария или ремонт в доме. Чертыхнувшись, я выскочила из ванной, кутаясь в полотенце; с волос капало, мысли были в полном разброде.
Человеческое тело, человеческое тело, «слабее моего»…
– Слушай, – я сглотнула, остановилась, рефлекторно комкая край полотенца. – Никогда не приходило в голову спросить, своей шизофрении вопросов обычно не задают… Но вообще-то ты кто?
«Салли Три-Шесть, убийца», – откликнулась она без заминки.
– Три-Шесть?
«Тридцать шестая, номер».
– Не человек, что ли?
В голове у меня образовалась пустота – гулкая, растерянная… А потом словно световая граната взорвалась, и виски заломило.
«Салли Три-Шесть, убийца. Салли Три-Шесть, убийца. Салли Три-Шесть, убийца…»
– Тихо! – взвыла я, опускаясь на корточки, и зажала руками уши. Если бы это помогло! В башку словно сверло вгрызалось:
Ляпнула я это от отчаяния, но она действительно замолчала. А потом заговорила едва слышно, словно сама с собой.
«Салли Три-Шесть, убийца. Не человек, сестра».
И, удовлетворённая таким самоопределением, затихла. Я сглотнула насухую; горло саднило, точно после крика. О, да, хорошо, что мне раньше в голову не пришло заниматься биографическими исследованиями; лет пятнадцать назад это бы меня с гарантиями свело с ума.
«Высуши голову, прелесть моя, оденься и позавтракай. Нам надо серьёзно поговорить, и лучше, чтобы ты в тот момент не была похожа на мокрую ворону».
– Очень мило, спасибо, за комплимент, Йен. Но что-то мне кажется, что я вот сейчас выбрала свою норму серьёзных разговоров на пару месяцев вперёд.
Призрачный смешок пощекотал мне затылок; мелкие волоски дыбом встали.
«Ты очаровательно выглядишь, когда упражняешься в сарказме, не удосужившись нормально запахнуть полотенце. Да, и я уже говорил, что мне нравится та твоя родинка на бедре?»
Кровь бросилась в лицо.
– Просто. Заткнись.
Он засмеялся.
Сегодня Йен не стал петь; от этого было… странно. Пятнадцать лет – более чем достаточно, чтобы привычка не просто укоренилась, а стала частью меня, и теперь его молчание вызывало почти физический дискомфорт. Как будто всё моё обычное, любовно вылепленное из песка существование рассыпалось на глазах – крепостные стены, башенки, дворцовые своды. Очаровательно, мило, однако для настоящей жизни приспособлено мало; одна волна – и конец всему.
Впрочем, так и есть. А полетевший к чертям распорядок дня – симптом, и только.
– И что ты хотел обсудить?
Сейчас, после омлета и чашки кофе, в чёрном с головы до ног, включая носки и резинку для волос, я чувствовала себя более уверенно и спокойно. Даже смогла проявить инициативу в разговоре, ай, молодец.
Жаль, что голос всё равно дрогнул.
«О, у нас две прелюбопытнейших темы для задушевной беседы, солнце моё. И моя откровенность целиком зависит от того, насколько ты открыта для всего нового и неизведанного… и насколько ты готова доверить мне своё тело».
Кофе попал не в то горло; я закашлялась.
– Йен… А можно поближе к делу? Серьёзно.