Софья Ролдугина – Огни Хафельберга (страница 25)
Не надо!
Марцель шептал и даже голоса своего не слышал, словно оглох. Разум был парализован, не дотянуться, не позвать. Матрас почему-то не прогибался от её страшной тяжести. Даже на подушке не оставалось вмятин, там, куда опирались её руки, по обе стороны от головы Марцеля.
Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста,
Пожалуйста!» Он уже и сам не знал, кого и о чем просил. Ее лицо было совсем-совсем близко, на расстоянии вздоха, но черты расплывались. Марцель и не понял, что это слезы, пока не моргнул и не почувствовал, как к вискам стекает что-то горячее. Женщина смотрела на него, широко распахнув абсолютно черные глаза. Брови были заломлены болезненно, рот раскрыт, и в уголках его запеклась кровь.
Сердце у Марцеля стучало уже так сильно, что, кажется, тело сотрясалось, и что-то кололо в лёгких, и каждый мелкий лихорадочный глоток воздуха отдавался болью.
«Не надо!».
Смотреть было страшно, но зажмуриться, потерять женщину-изведа ещё страшнее. И Марцель смотрел. А потом она вспыхнула. Пламя не обжигало, но Марцель видел, как её кожа чернеет, пресыхает костям, обтягивает череп хрупкой корочкой, как сморщиваются глаза, как глянцевые черные локоны перегорают в дым, и сами кости осыпаются пеплом, и пепел все сыплется, сыплется, сыплется, неощутимый, песочно-серый, на подушку, на лоб, на щеки, в марцелевы слепо распахнутые глаза.
Где-то слева, под грудиной у него появилась боль. Она была не острая, не тянущая, а какая-то всеобъемлющая, давящая. Она растекалась вопреки физическим законам во все стороны сразу, отдаваясь в плече, в горле, под черепом.
Марцель дышал мелко и часто, и простыни липли к мокрому от испаренной телу, а кисти рук и ступни почему-то не мели. «Шелтан», — растрескавшиеся губы не исторгли ни звука. «Шелтан», — растрескавшиеся губы не исторгли ни звука. Звука. — Шелтон! Имя как будто разбило невидимый заслон, и вернулись звуки. Шум проливного дождя за окном, гудение перегревшегося ноутбука, скрип кровати и резкий выдох напарника одним телепатическим воплем вырванного из сна.
Вспыхнул свет настольной лампы, ударяя по глазам. Марцель беспомощно моргнул. — Чтоб тебя, Шванг, идиот! Ты чего разорался? Шелтон, как был, босиком и голый, пошлёпал по деревянному полу. Каждый шаг болью отдавался в груди Марцеля. Дышать становилось всё труднее.
«Что с тобой происходит, Кре…» Шелтон осёкся. Даже ругаться не стал. Просто замолчал. Шванг.
«Больно…».
Шелтон стянул с него одеяло движением одновременно быстрым и бережным, Наскоро ощупал ладонями с ног до головы, задирая влажную футболку, попытался найти пульс на запястье, и вот тогда выругался. Марцель опустил веки. Просто смотреть, и то было уже слишком, слишком. Где-то на грани восприятия вспыхнули чужие ощущения, тоже боль, резкая, но не опасная.
Шелтон, опять иголки под ногти.
А потом теплые пальцы начали разминать грудную клетку, то ли ребра пересчитывать, то ли давить на невидимые точки. Сознание у Марцеля плыло, как у пьяного. Он не сразу осознал, что с каждым выдохом боли становится меньше, а тяжесть пропадает. — Холодно, Шелтон. — Кретин! Кретин! — голос у стратега звучал не сердито, а устало. — Это у тебя температура тела в норму возвращается.
Лежал здесь холодный, как труп. — Шванг, что случилось? Я еле-еле успел. Он наклонился, быстро повыдергивал из-под ногтей на ноге иголки и осторожно сыпал на прикроватную тумбочку. — У тебя инфаркт миокарда был и гарью пахнет. Шелтон запнулся. — Это опять случилось, да? Марцель сморгнул, на глазах опять выступили слезы, а горло свело судорогой.
— Да-а-а… — его начала потряхивать. — Прямо здесь, пока я спал… — Шелтон не спрашивал, он утверждал. — Да-а-а… — Марцель всхлипнул и зажмурился. Голова была пустая и память тоже, но чувство ужаса по-прежнему ходило на цыпочках вокруг кровати карауля. — П-прямо тут… залезло на постель и лицо… прямо на меня. Я…
Тихо. Очень твёрдо и спокойно произнёс Шелтон и приподнял Марселя за плечи, принуждая сесть, взъерошил ему волосы на затылке, накрыл шею тёплой ладонью. Зачистивший было пульс, начал успокаиваться. Я понял, не надо вспоминать, если страшно. Завтра мы во всём разберёмся, а сейчас просто расслабься. Физически я тебя подлатал, но со стрессом справляйся сам.
Все, что я могу сделать, это нормализовать гормональный уровень, выровнять давление и температуру до уровня здорового человека. Но если ты себя станешь накручивать, то все опять вернется. Понял? Марцель кивнул и открыл глаза. Шелтон был лохматым с просонья и встревоженным.
Ага.
Вот и хорошо. Я тебя сейчас отведу в душ. Теплая вода и приятные запахи тоже снимают стресс. Не дергайся так. — Я рядом там посижу, естественно. Потом мы спустимся вниз, выпьешь горячего шоколада — для мозга полезное, чтобы телепатию восстановить, — улыбнулся Шелтон. — Потом вернемся наверх, и ты попробуешь поспать. — Черт! Он как с ребенком сюсюкается.
Соберись уже, кретин! Марцерик глубоко вздохнул, обхватил себя за плечи, пытаясь унять дрожь, и поднял взгляд на напарника. — Я сам точно не усну. — Мне или снотворное понадобится, или твои способности. — Походу, дело решим. Шелтон, помедлив, положил руку на голову Марцеля и провёл ладонью по спутанным волосам, отбрасывая их с лица. — Сам встанешь. Физически у тебя сил должно хватить.
Ага, только ноги подгибаются и дрожат.
Вся дурь от головы, да?
Встану. Руку дай. Шелтон помог ему добраться до ванны и перешагнувся высокий бортик так, чтобы не навернуться и не треснуться затылком, потом заставил задрать руки и стянул с Марцеля влажную футболку. Мелье Марцель кое-как снял сам и аккуратно сложил на дальнем бортике. Шелтон настроил воду до приемлемой с его точки зрения температуры, вручил напарнику душ, а сам уселся на пол, дипломатично отвернувшись.
Первый попавшийся на стеклянной полочке гель пах как ульрики солнцем, яблоками и медом. Марцель закрыл глаза и принялся методично намыливать себя, с затылка до пят, пока весь не оказался покрыт ароматной пеной. Поднялся на ванной душ и направил на лицо, ловя губами пресную воду.
Она ушла.
Холодный океан мысли Шелтона словно встал на дыбы, отгораживая Марцеля от всего остального мира. Сердце билось ровно, спокойно и совершенно неощутимо. Потом Шелтон, руководствуясь какими-то своими исключительными медицинскими, как он уверял, показателями, заставил Марцеля выпить две чашки горячего шоколада, переодеться в сухую чистую одежду и лечь спать.
Сменного постельного белья в комнате не оказалось, а будить Гретту в половине четвертого ночи было совершенно бессмысленно, поэтому стратег благородно уступил напарнику свою кровать, а сам с ноутбуком на коленях уселся ему в ноги. Через полчаса Шелтон, конечно, отключился. Сил на лечение он потратил ого-го, а Марцель еще долго лежал и смотрел в потолок, по которому разбегались тени от ночника, и вспоминал, с чего все началось, девять лет назад, девять лет назад.
Кон Маккена всегда был умнее других, и в свои 17 он твердо знал, что нет таких дверей в мире, которые устояли бы перед силой разума. В 13 школа наскучила Кону, и года хватило, чтобы окончить ее экстерном. Еще 6 месяцев ушло на подготовку к поступлению в университет. Кон до последнего колебался между кибернетикой и медициной, но все же сделал выбор в пользу последней, решив, что информационные технологии можно изучать и самостоятельно, а вот освоить ту же хирургию на дому будет весьма затруднительно.
Разум открыл перед Коном двери лучшего канадского университета. Разум помог получить через год грант на обучение за границей, в европейском конгломерате, когда Альма Матер себя исчерпала. Разум подсказал, что следует скрывать некоторые необычные способности, например, то, что кон может унимать головную боль, затягивать небольшие порезы и даже регулировать температуру тела и давление у себя и иногда с помощью прикосновений и у других людей.
Но сейчас ничто иное, как разум, завел его в ловушку, из которой не было выхода. Их пятеро. Странного вида женщина, одетая в джинсовый комбинезон и четверо охранников-сопровождающих, в штатском, в темном, бейсболки надвинуты на лоб, все четверо вооружены.
Вы Конрад Маккена? — громко спрашивает женщина. У нее очень некрасивые губы, тонкие и накрашенные ярко-оранжевой помадой. В ушах у женщины наушники, и музыка грохочет так, что слова песни на немецком может различить даже кон. Остальные четверо молчат. Один следит за коном, трое других — за улицей и крышами гаражей. — Они уже знают, кто я. Они наблюдали за мной. «Им сойдет любой ответ, как повод увезти меня».
«Нет», — отвечает из чувства противоречия. Женщина кивает. Белый провод наушников качается в такт. «Хорошо. Следуйте, пожалуйста, за нами, герр МакКенна». Конн как будто бы неуверенно делает шаг вперед, просчитывая варианты. Где он накосячил, понятно. Две недели назад, когда взломал ради спортивного интереса один плотно зашитый архив и напоролся на информацию о торговле оружием с военных складов в Шельдорфе. 83% 17, что Кона сейчас вывезут за город и аккуратно уберут, предварительно выяснив, на кого он мог работать.
Против этого только один аргумент. Подчеркнута яркая внешность женщины, из-за нее потом полиция легко выйдет на его похитителей. 11% на то, что ему хотят предложить сотрудничество в добровольно-принудительном порядке. 3% на то, что его забирают, дабы устранить грязно, показательно, чтобы другим неповадно было. Но это вариант из популярного боевика.