Софья Ролдугина – Кофе и полынь (страница 34)

— Понимаю, — кивнула я, невольно помрачнев. Ох, всё же мы в доме призрения для «тихих умом», а не на курорте для поправки здоровья. — Полагаю, что с миссис Гибсон нелегко разговаривать, поскольку состояние её рассудка… — и я осеклась, не зная, как выразить это деликатно.

Но миссис Прюн только с сожалением покачала головой:

— Как раз наоборот. Миссис Гибсон вполне здорова, просто она не желает больше знать тот, внешний мир. Она здесь по собственному выбору, если так можно сказать; она отдалась своей скорби — и теперь не хочет соприкасаться с суетной стороной жизни. Думать о пропитании, о заработке… Она вполне здорова, да. И именно это может производить… тяжёлое впечатление.

— Почему же? — вырвался у меня не вполне вежливый вопрос.

Пожалуй, я была удивлена, и потому не смогла сдержаться.

Миссис Прюн не ответила; зато ответил Эллис, и весьма неласково.

— Потому что обычный здоровый человек может себе позволить погрузиться в скорбь и отрешиться от тягот мира, только если кто-то возьмёт эти тяготы на себя, — буркнул он, отворачиваясь. — Не думать о пропитании, потому что кто-то другой оплачивает обеды и ужины; проводить дни в печали, потому что нет других забот, и даже за могилой ухаживает кто-то другой. И, знаете ли, иногда смотреть на человека, по собственному выбору растрачивающего свою жизнь, тяжелее, чем на больного, полоумного и беспамятного.

— И всё же следует уважать чужую скорбь, — поспешно добавила миссис Прюн, и с изумлением я поняла, что она, скорее, согласна с Эллисом, хоть ей вряд ли по нраву его выбор слов. — В чём бы она ни проявлялась.

Пока мы шли к нужной комнате, я подумала, что, наверное, понимаю миссис Гибсон. И уж тем более не могу её осуждать! Хоть у меня самой и не было возможности «отрешиться от тягот мира», я по сути поступила так же, когда осталась одна: отказалась от своей жизни, заместила её непрестанным трудом, чтобы сохранить то, что досталось мне в наследство. Нет, не только кофейню… Ещё и репутацию, и образ мыслей.

И кто знает, как повернулась бы судьба, если б мы не встретились с Эллисом.

К сражению с Валхом я бы точно не была готова.

— Пришли, — негромко объявила миссис Прюн, остановившись перед одной из дверей, и неуверенно переступила с ноги на ногу, вцепляясь пальцами в собственные траурные юбки. — Лучше… лучше будет, если я подожду вас где-нибудь ещё?

Эллис помедлил с ответом, проводя рукой по двери, тонкой, как шляпная картонка. На мгновение лицо у него словно заострилось, а глаза стали холодными, как ноябрьское небо.

— Миссис Гибсон знает вас? — спросил он негромко.

— Да… Я навещаю время от времени и её, и других обитателей дома, — откликнулась миссис Прюн, глядя вниз. — Не слишком часто, конечно. Однако моё лицо ей должно быть знакомо: она ведь здесь уже давно.

Последняя фраза отчего-то зацепила Эллиса, и он замер.

— Насколько давно?

Миссис Прюн нахмурилась:

— Около шести лет. Раньше, кажется, жива была тётушка мистера Гибсона, которая следила за хозяйством и ухаживала за миссис Гибсон.

— Вот как… Поместить сюда человека ведь стоит денег? — спросил Эллис и оглянулся по сторонам. — Дом большой и явно построен не так уж давно. Освещение не газовое, а электрическое, есть своя прачечная, большая кухня. За больными присматривают не только монахи. Тут есть доктор и, полагаю, не один, горничные, садовник… На обычные пожертвования не разгуляешься, да и вряд ли этих самых пожертвований так уж много. Здесь ведь не чистенькие, очаровательные дети-сиротки. На безумцев, пусть даже тихих и мирных, людям смотреть не нравится. Общество старательно делает вид, что их и вовсе нет — ну, только если не появляется очередная скандальная статья где-нибудь в жёлтой газетёнке, единственное назначение которой — развлечь грубую публику. Скажите, ведь «благотворители», о которых вы упоминали раньше, это на самом деле родственники больных? Они оплачивают пребывание, так?

— Деликатный вопрос, — вздохнула миссис Прюн. — Мы не требуем денег, конечно. Но у большинства обитателей дома действительно состоятельные семьи, которые не жалеют денег на поддержку… Мой брат бы хотел принимать всех, кто нуждается в помощи, но мест не так уж много, как можно подумать, и приходится делать выбор. Иногда… иногда в пользу более щедрых благотворителей.

— Выбор делать всегда тяжело. Зато у вас здесь большая любящая семья, а не помесь тюрьмы с лечебницей, как это обычно бывает, — утешил Эллис её по-своему, как мне показалось, вполне искренне. — За миссис Гибсон платят? Если да, то кто это делает?

Вопрос был, на мой взгляд, простой и естественный, но миссис Прюн растерялась.

— Чтоб узнать точнее, надо заглянуть в приходно-расходные книги, — ответила она. — Управляющий знает лучше… Хотя вчера брат, по-моему, упомянул, что у миссис Гибсон несколько попечителей.

— Он так сказал?

— Кажется, — кивнула миссис Прюн неуверенно. — Мы можем заглянуть в книги позже, если это важно.

— Обязательно, — просиял Эллис. — А теперь пойдёмте наконец к миссис Гибсон. Вы первая, миссис Прюн: будет лучше, если сперва она увидит знакомое лицо.

Проходя в комнату, я обратила внимание, что щеколда была снаружи, а не внутри: больного могли запереть, но сам он затвориться в своих покоях не мог. И отчего-то мне стало от этого не по себе.

«Похоже на ловушку».

Помещение представляло собой нечто среднее между спальней и гостиной. Тут в одном углу стояла большая кровать, а в другом, у окна, разместился столик и подле него несколько кресел. Миссис Гибсон сидела там с книгой — высокая, немного сутулая женщина со светлыми, чуть рыжеватыми волосами. Она была в глубоком трауре — ни украшений, ни даже оборок на блузе, юбки самые простые и жёсткие даже на вид. Перед ней лежала книга — не то жития святых, не то притчи. Обои тёплого бежевого оттенка создавали впечатление залитой солнцем комнаты, хотя за окнами по-прежнему клубился туман; светлые занавески слегка колебались на сквозняке; на подоконнике алела герань — единственное яркое пятно в этом царстве спокойствия и безмятежности.

Сильно пахло мятными каплями.

Когда мы вошли, миссис Гибсон даже не обернулась.

— У нас гости, милая, — мягко произнесла миссис Прюн и, подойдя ближе, положила ей руку на плечо. — Мы поговорим немного, а потом уйдём.

Миссис Гибсон не шевельнулась; я подумала, что, наверное, отвечать она не станет тоже, когда прозвучал вдруг надтреснутый голос.

— Мне не о чем говорить. Больше ничего не имеет значения.

Дыхание у меня на миг перехватило; всё, что мы обсуждали до этого, стало неважным. Страшно было даже вообразить, что чувствовала миссис Гибсон, снова и снова вспоминая о смерти своей дочери… Я хотела было уже попросить Эллиса, чтоб он вёл себя более мягко и не мучил бедную женщину вопросами, а потом поняла, что взгляд его направлен куда-то вбок. На прикроватный столик у кровати, укрытый кружевной салфеткой.

На столике стояла маленькая баночка крема — аккуратная, из гранёного стекла, с чёрной крышкой и красной окантовкой.

Крем, очевидно, был любим — и использован уже наполовину.

— И тем не менее, — произнёс Эллис, переводя наконец взгляд на светловолосую женщину, отрешённую и точно окутанную светом; полагаю, впечатление производил контраст между белой, чуть розоватой кожей, светлыми волосами и траурной одеждой. — Вы всё ещё помните, как выглядела ваша дочь?

Водянисто-серые глаза широко распахнулись — миссис Гибсон наконец-то вышла из своего оцепенения.

— Я никогда её не забуду! — хрипло выдохнула она, оборачиваясь прямо к Эллису, принявшему сейчас кроткий и одухотворённый вид, чему немало способствовала седина в волосах и задранные страдальчески брови. — О, моя Конни… Я вспоминаю о ней каждый миг!

Эллис сделал шаг вперёд, затем другой — очень плавно, с чарующей и одновременно скромной полуулыбкой, будто бы заискивая перед собеседницей, и опустился на кресло, вынимая из-за пазухи газету.

— На днях я наткнулся на статью… О вашей дочери, миссис Гибсон, о несчастной Конни. И мне кажется, что тут скрывается какая-то тайна. Особняк Каннинга… Это ведь произошло там?

Он чуть наклонился, мягко заключая нежную, ухоженную руку миссис Гибсон в свои ладони, и посмотрел снизу вверх — пытливо, сочувственно. А миссис Гибсон смотрела то на газету, то на него, снова и снова переводила взгляд, пока наконец не произнесла тихо:

— Будь оно проклято, это место… Если б только знать…

И она заплакала.

Миссис Прюн ринулась было к ней, но я придержала её за локоть и приложила палец к губам.

Трудней всего было не посмотреть снова на дурацкую баночку крема.

Эллис терпеливо переждал рыдания, поглаживая женщину по руке, а затем повторил вопрос — и задал новый. Так постепенно, мазок за мазком, на белом полотне неведения начала проступать картина.

…Гризельда Петерс вышла замуж очень рано. Средняя дочь большого семейства, она не могла рассчитывать на подобающее наследство и образ жизни, к которому привык, к примеру, её отец, принадлежавший к «благородному» сословию. Но это в Алмании он был «риттер» — рыцарь, титулованный дворянин; а тут, в Аксонии, он быстро истощил приданое своей супруги и наделал долгов. Сыновей удалось пристроить на военную службу, а вот дочери… Гризельде ещё повезло: её жених Альберт, во-первых, тоже был наполовину алманцем, а во-вторых, получил неплохое образование, собирался стать священником и получить в управление приход.