Софья Резниченко – Она уже никогда не узнает, почему я люблю её (страница 2)

Он даже засмеялся, звук был хриплым, но искренним.

- Мои родители не особо одобряли это увлечение. «Бенджамин, тебе нужно думать о будущем, о серьёзной профессии, а ты всё каракули свои рисуешь», — говорила мать.

Отец, он был более снисходителен, но всё равно видел в этом лишь детскую забаву. Они не понимали, что, для меня это было не забавой. Это было способом дышать. Мои рисунки были моими дневниками, моими мыслями, моими эмоциями. Через них я выражал то, что не мог сказать словами. Ирония, доктор, в том, что именно эта моя черта, моё умение видеть красоту в деталях, моя чувствительность... именно она сыграла такую роль потом.

Старый Бенджамин умолк, погружённый в свои мысли. Он видел того мальчишку, высокого, с копной тёмных волос и ясными голубыми глазами, бегущего куда-то с блокнотом под мышкой. Он видел его смех, его доброту, его неуемную жажду жизни. И он знал, что тот мальчишка, каким бы легкомысленным ни был, уже тогда обладал сердцем, способным на великую любовь и великую боль. Он тогда не знал, что эта боль будет сопровождать его до глубокой старости.

— Таким я был, доктор Эванс. Перед тем, как встретил её. Мальчишка, который думал, что знает всё о мире, но не знал ничего о том, как мир может разбивать сердца.

Тишина в кабинете сгустилась, пропитанная не высказанными сожалениями и отголосками давно минувшей юности.

Доктор Эванс понимал, что Бенджамин только что приоткрыл дверь в самую сокровенную часть своей души, и то, что скрывалось за ней, было куда сложнее, чем просто ностальгия.

Глава 3: Столкновение

Утро обещало быть солнечным, но Бенджамин Харпер меньше всего думал о погоде или о предстоящих уроках алгебры. Колокол, возвещающий о начале первого урока, прозвенел за ним, словно запоздалый упрёк, растворяясь в лёгком утреннем бризе. Свобода. Вот что было в каждом его шаге, в том, как он откинул назад свои чёрные, вечно растрёпанные волосы, которые, казалось, жили своей собственной жизнью. Сегодняшний "побег" из школы был особенно дерзким, почти артистичным. Он умудрился выскользнуть из-под носа завуча, который только что заблокировал его любимый задний выход, и теперь чувствовал себя победителем.

На нём были любимые, чуть потертые, но по-прежнему безупречно сидящие тёмно-синие брюки от итальянского бренда, которые мать купила ему в прошлом году, надеясь, что он будет выглядеть «прилично». И лёгкая, распахнутая на пару пуговиц льняная рубаха цвета слоновой кости, которая приятно холодила кожу. Рубашка была немного помята, а на брюках красовалось несколько свежих пятен грязи – следы его последнего акробатического этюда по перелезанию через забор школьного двора, дабы избежать встречи с нежелательными преподавателями. В голубых глазах, таких ясных и глубоких, как летнее небо, прыгали озорные искорки, отражая его беззаботное настроение. Весь Бенджамин, от макушки до кончиков пальцев, излучал юношескую энергию, немного небрежную, но притягательную. Он был, как и всегда, немного в грязи, немного растрёпан, и абсолютно счастлив этим мгновенным освобождением от рутины.

Он шагал по узкой улочке, вымощенной старым булыжником, которая вела к его любимому книжному магазину – не для того, чтобы покупать книги, а чтобы поглазеть на старые гравюры и картины в витрине, а потом свернуть к парку, где можно было часами рисовать, не опасаясь быть пойманным. Его блокнот и карандаш, верные спутники, надёжно лежали в заднем кармане брюк. Мир казался бесконечным, полным возможностей, и каждая тень, каждый прохожий, каждая кошка на заборе были потенциальным сюжетом для его быстрых, точных набросков. Он насвистывал какую-то незамысловатую мелодию, руки засунул в карманы, и его взгляд скользил по фасадам старинных домов, впитывая детали.

И вот тогда это случилось.

Из-за угла, резко, словно выпорхнув из неведомого измерения, появилась она. Он не успел даже осознать, что произошло. Секунда – и мощный, но мягкий удар заставил его пошатнуться. Что-то посыпалось на землю с лёгким звоном и стуком, а он сам, потеряв равновесие, чуть не упал.

Его глаза мгновенно сфокусировали. Перед ним, слегка растерянная и испуганная, стояла девушка. И мир Бенджамина, до этого момента такой понятный и предсказуемый, внезапно разлетелся на миллион сверкающих осколков, а затем собрался вновь, совершенно иным.

Она была похожа на видение, сотканное из солнечного света и летнего дня. На ней было красивое, струящееся белое платье в пол, лёгкое, словно облако, украшенное нежными синими цветами, словно кто-то раскидал по нему небесные брызги. Ткань колыхалась от её движения, обволакивая её фигуру. Длинные, светлые волосы были заплетены в одну толстую, аккуратную косу, которая покоилась на её плече, как тяжёлый золотисто-белый канат. Нос с небольшой, почти незаметной горбинкой придавал её профилю особую утончённость, а на нём, как россыпь мельчайших золотых пылинок, рассыпались еле заметные веснушки, которые мягко переходили и на щеки, словно румянец, оставленный солнцем.

И глаза. О, эти глаза! Они были такого глубокого, насыщенного зелёного цвета, что казались живыми самоцветами. При дневном свете они сияли, словно подсвеченные изнутри, отражая каждый луч солнца, и в них была такая глубина, такая мудрость, которой он раньше не видел ни у кого. Он замер, заворожённый этим взглядом, который был одновременно смущённым и слегка удивлённым.

На земле вокруг неё валялись упавшие продукты: несколько спелых помидоров, выкатившихся из порвавшейся авоськи, пара яблок, кусок хлеба, завернутый в пергамент, и что-то ещё, неузнаваемое, но также аккуратно рассыпанное. Авоська – простая, плетёная, но в её руках она казалась чем-то изысканным. На ногах у неё были изящные, небольшие туфельки с маленьким каблучком, которые он, почему-то, сразу определил как "французские" – они были такими же элегантными и безупречными, как и весь её облик.

— Ох! Прошу прощения! Я… я так торопилась! – её голос был мелодичным, немного сбивчивым, но с таким нежным, почти певческим оттенком.

Бенджамин, до этого момента оцепеневший от неожиданности и её красоты, наконец пришёл в себя. Его щёки залил румянец, выдавая смущение.

— Нет-нет, это я виноват! Зазевался… Простите меня, пожалуйста! – он склонился, чтобы помочь ей собрать рассыпавшиеся покупки, и его руки, несмотря на свой обычный неряшливый вид, действовали теперь с необычайной аккуратностью. Каждый помидор, каждое яблоко он поднимал так, словно они были хрупкими драгоценностями.

Их пальцы случайно соприкоснулись, когда они одновременно потянулись за яблоком, и по телу Бенджамина пробежал электрический разряд. Он поднял взгляд. Её зелёные глаза встретились с его голубыми, и в этом мгновении, казалось, время остановилось. Секунда, вечность? Он не знал. Знал лишь, что в этот момент весь его мир сузился до этих двух зелёных озёр, в которых он хотел бы утонуть. Она слегка улыбнулась, и на её губах мелькнула едва заметная ямочка, отчего его сердце пропустило удар.

— Ничего страшного, – она снова улыбнулась, её голос стал спокойнее. – Главное, ничего не разбилось. Спасибо вам.

Он протянул ей наполненную авоську, которую теперь держал двумя руками, словно пытаясь защитить её содержимое. Она взяла её, и их взгляды снова встретились. На этот раз её взгляд задержался на нём чуть дольше, на его взъерошенных волосах, на пятнах грязи на брюках, на озорных глазах, и он увидел в её взгляде не осуждение, а скорее лёгкое, едва уловимое любопытство, даже какой-то намёк на забавное понимание. Он, мальчишка, который только что сбежал с уроков, стоял перед этим ангелом, и чувствовал себя самым неловким, но и самым счастливым человеком на свете.

— Я… я Бенджамин, – выдавил он, чувствуя себя глупо, произнося своё имя так резко.

— Софи, – тихо ответила она, и это имя, произнесенное её же голосом, прозвучало для него как самая прекрасная мелодия, которую он когда-либо слышал.

Их глаза снова встретились, и в этот момент Бенджамин поклялся себе, что никогда не забудет её имя. Никогда не забудет её зелёные глаза, её веснушки, её белое платье. Никогда.

Затем она кивнула ему, слегка приподняв уголки губ, и продолжила свой путь. Её лёгкая, почти бесшумная походка, её французские туфельки, мелькающие под подолом платья, уносили её прочь. Он стоял, словно вкопанный, наблюдая, как её фигура удаляется, пока не исчезла за следующим поворотом улицы.

Бенджамин остался стоять посреди улицы, вдыхая едва уловимый аромат её духов — лёгкий, цветочный, словно букет только что сорванных летних цветов. В его руках не было блокнота, но образ Софи отпечатался в его сознании с невероятной чёткостью. Каждая деталь, от веснушек до изгиба её косы, была запечатлена так ярко, словно он рисовал её на протяжении многих часов. То чувство легкомыслия, которое сопровождало его все эти годы, вдруг испарилось, уступив место чему-то совершенно новому, мощному, почти ошеломляющему.

Он двинулся дальше, но уже не с той беззаботной походкой. Его мысли были заняты ею. Софи. Это имя крутилось на языке, звучало в голове, отзывалось в каждом уголке его существа. Он пытался вспомнить каждый момент их столкновения, каждую интонацию её голоса, каждый блик в её зелёных глазах. Он уже не видел старые дома, не замечал облака, не слышал пения птиц. Мир вокруг потерял свои краски, оставив только один, ярчайший образ – образ девушки в белом платье.