Софья Подольская – Жизнь навыворот (страница 77)
Как и прикрываться женщиной. Двумя женщинами.
Рассказу Гаяне Киен поверил сразу.
Аргит сын Финтина поклялся защищать и сдержал слово. Он достоин лучшего, чем смерть от руки труса.
Киен подошел к своему врагу, присел на корточки и зажал рану.
Мужчина проворно поднялся, бросил безразличный взгляд на испорченные брюки, зачем-то топнул ногой, приказал:
– А ну, не шалить!
И направился к валяющемуся в грязи сокровищу Туата де Дананн.
– Что это? – он попробовал рукоять кончиком пальца.
– Меч Нуаду.
– Ну надо же, – довольное цоканье не вязалось с сошедшимися на переносице бровями. – И что Глеб обещал тебе за него?
– Пустить мой народ. Сюда.
В ответ на очень нехороший хрип раненного, Киен, не задумываясь, сбросил с пальцев паутину целебного сна.
– Раб мечтает о свободе.
– Я не раб, – он взвился языком пламени, но руки не отнял, – мы…
– Вы просто проиграли, – в этом голосе было понимание, память, печаль. – Так случается.
Случается.
И союзники становятся непримиримыми врагами.
Люди, еще вчера чествовавшие твою семью, поворачиваются к новым богам.
Забывают. Помогают забыть детям.
И детям детей их.
Но во все времена, погребальными кострами ли, тризнами, ладаном ли и молитвами, да хоть какофонией похоронных оркестров – смерть чтили все.
Ну и сказки, будь они неладны, помогли.
Слушали ведь, потом читали, экранизировали даже, но главное – помнили.
Верили.
И он остался.
Киен увидел, как тень, мелькнувшая на худом лице, исчезла. Черные глаза вспыхнули кострами Самайна, и в ответ на безмолвный призыв из-под снега вынырнула рука.
Полуразложившиеся пальцы сомкнулись на ножнах, а те в ответ замерцали синим. Земля охнула, застонала, как разбуженное от долгой спячки животное, но все же проглотила меч короля.
– Ну-с, – мужчина посмотрел на лежащего в беспамятстве Глеба, – перейдем к виновнику этого торжества.
Он пощупал торчащую из ворота пуховика шею, приподнял веко, прижал ладони к груди. Довольно хмыкнул.
– Чем ты его так?
Киен сглотнул, но врать не стал.
– Мой глаз. Старшие говорят, Балор, мой предок, мог убить. Я не могу. Я смотрю, они падают. Не умирают. Так.
– и долго он будет?
Задав вопрос, тот принялся проверять карманы Глеба.
– Не знаю. Я был злой. Очень злой.
Мужчина деловито ощупал пуховик, проверил брюки и даже сапоги. Подобрал валяющийся на земле кожаный лоскут повязки и, вернувшись, протянул Киену.
– Сюда идут.
Первый вылетевший на поляну волк был черным.
Глава 51
Даже не открывая глаз, Серафима поняла: она в больнице. В нос забились запахи дезинфицирующего средства, кондиционера для белья и почему-то лилий. Последний, как оказалось источал букет на прикроватной тумбочке. Белоснежные лепестки мягко мерцали в свете ночной лампы. Судя по лезущей через щели в жалюзи темноте, солнце село давно.
Серафима потянулась было за мобильным, но из одежды на ней оказались только больничная рубашка и трусы. Пластиковая клипса, сжимавшая палец, царапнула висок.
Как она здесь очутилась?
Она же…
– Умерла, – донесся из темноты знакомый насмешливый голос. – И воскресла. Ничего удивительного, я так каждый день делаю.
Макс возлежал в предназначенном для посетителей кресле, перебросив ноги через ручку. На молочно-белой подошве высоких кожаных кед синели целофановые бахилы. Серафима хихикнула. В ответ начальник Второго отдела показал ей язык.
Жива! Она жива!
– Но, как? – она выпрямилась на кровати. – И почему я здесь и где, – воздуха, такого упоительно вкусного воздуха, едва хватило, чтоб выдохнуть, – где Аргит?
– В реанимации.
Позвоночник вдруг стал мягким, как студень. Серафима покачнулась, и бледные руки моментально прижали ее к подушке.
– А ну, лежи, сердечница, – строго сказал Максимилиан, усаживаясь на кровать. – Все с ним нормально будет. Операцию Алекс делал, а он Гаяне в свое время из таких лохмотьев собрал, что потом, как честному, человеку жениться пришлось.
Голова работала медленно, пытаясь собрать хоть что-то из дымных перышек воспоминаний и бусин новой информации. Но то ли от волнения, то ли от пережитого, когнитивные способности Серафимы впали в зимнюю спячку, и на все попытки разбудить отвечали яркими сполохами перед глазами, да болью в висках.
Хотя одно она все же осознала и тут же дернулась под неожиданно теплыми ладонями.
– Мне нужно к нему.
Очень нужно.
Потому что там на поляне в кратком миге между последним ударом сердца и беспамятством она поняла, что все ее страхи, опасения, разумные доводы и прочая, годами скапливающаяся в душе ерунда, ничерта не делали ее сильнее.
Что та, закутавшаяся в кокон из отчуждения и табачного дыма, Серафима отчаянно боялась жить. И, как закономерный исход, жизнь, которую она настойчиво отодвигала на безопасное расстояние, у нее забрали.
И, чудом не иначе, дали новую. А в этой новой жизни Серафима Андреева очень-очень постарается не быть ни дурой, ни уж тем более трусихой.
– Тебе нужно лежать, – мягкий голос Максимилиана приглушил острый миг просветления. – Ты, между прочим, несколько часов как с того света и, в отличие от благословенных потомков богини Дану, не регенерируешь, как ящерица.
– Макс, – она решительно посмотрела в неожиданно серьезные голубые глаза, – я ни хрена не понимаю, что произошло, но когда он придет в себя, я должна быть там. Живая. Он же дал клятву меня защищать, а я… Я должна быть там. Понимаешь?
Он понял, и в палате сразу стало людно.
Сначала Серафиму осмотрел улыбчивый крепыш в синем форменном костюме. Потом сестра лепила на нее датчики холтеровского монитора и помогала влезть в пахнущий лавандой женский медицинкий комплект. Розовый, ну и фиг с ним. Довершили ансамбль родные черные ботинки, синие бахилы и телефон.
– Шарман, – вампир поцеловал сложенные щепотью пальцы.
От ее ответной улыбки молоко скисло бы прямо в корове.
Светлый коридор, хромированная кабина лифта с зеркалом, которое недвусмысленно намекнуло, что краше только в морге. Противная дрожь в пальцах.
Серафима из последних сил отгоняла всплывающие в памяти картинки другой больницы. И реанимации, куда ее пустили только потому, что Теме посчастливилось проходить интернатуру в тамошней хирургии. Зав. отделением ситуацию понял, посочувствовал. Разрешил.