Софья Маркелова – Гнездо желны (страница 9)
Мы заходим в узкое помещение, заполненное одинаковыми партами и скамейками. Аудитория тянется далеко вперёд и заканчивается двумя высокими окнами, выходящими на улицу. Справа от двери висит старая, зелёного цвета доска с меловыми разводами, рядом ютится кривой учительский стол. Все стены до самого потолка, теряющегося в тенях, увешаны картинами в тяжёлых багетах. Маленькие и огромные, овальные и квадратные – всё это групповые и одиночные портреты, и я, скользнув по ним безразличным взглядом, быстро оглядываю остальной кабинет.
Парты стоят как попало, все они пусты, кроме одной возле окна. За ней сидит молодой парень, который что-то старательно пишет в тетради. Едва мы переступаем порог, он устремляет на нас свой взгляд, в котором читается явное удивление.
Ещё бы он не удивился! Вся наша толпа выглядит сегодня так странно, что, пока мы шли от дома до школы, не было ни одного прохожего, не обернувшегося нам вслед. Тётя Анфиса, несмотря на своё вполне приличное сероватое однотонное платье, надела по совету Инессы широкий пояс с травяными скрутками для окуривания и такой же застегнула вокруг пухлого живота Димы. Лерочке доверили корзину со свечами всех расцветок, а Оля старательно прятала под длинной футболкой закреплённый на поясе шорт чёрный нож. Мне же пришлось нести целый мешок со всей остальной мелочью: перьями, верёвками и нитками, различными минералами и другими предметами, которые могли понадобиться уже на месте. Поскольку никто не знал, что же точно ожидает нас в художественной школе, мы забрали с собой практически половину гнезда, чтобы не пришлось потом бежать обратно за тем, что забыли.
– Ну вот, собственно, мы и на месте! – прокашлявшись, говорит директор, обводя рукой аудиторию, словно в объяснениях нет никакой надобности.
Анфиса проходит вперёд, старательно принюхиваясь и осматриваясь. Она скользит между партами, легко касаясь их пальцами. Мы все неторопливо бредём следом, заглядывая под скамейки и щурясь от яркого солнечного света, льющегося в высокие окна. Практически на всех партах то здесь, то там мы замечаем прикреплённые скотчем белые листы с напечатанными на них предупреждениями:
«Если вы видите ЛИЦА, не пугайтесь! Они скоро исчезнут сами собой».
Везде одна и та же надпись, видимо, оставленная здесь для учащихся.
– И в чём же проблема? – спрашивает наконец Анфиса, когда ей надоедает ждать прилива красноречия у директора.
– Видите ли, как я уже говорил по телефону, у нас тут постоянно появляются лица… – запинаясь, невразумительно бормочет Андрей Васильевич.
– Это я уже слышала, – недовольно говорит тётя, поглядывая на него сверху вниз. – Мне нужны подробности. Где появляются? Что делают? Как вообще себя ведут? Я вам не какая-то дешёвая ясновидящая, догадки строить не собираюсь! Не тяните время, рассказывайте уже нормально.
Анфиса явно не в духе, и нам с сёстрами остаётся только радоваться, что её гнев сейчас направлен на бедного, сжавшегося от испуга директора, сразу растерявшего весь свой задор.
– Они просто стали однажды появляться, и всё, – робко бормочет Андрей Васильевич, опасаясь даже взглянуть на тётю. – Сперва проступали на партах, на полу, на стенах как какие-то оттиски. Рты распахнуты, глаза закрыты, как у иссохших покойников… В первый день ученики перепугались и вообще отказывались заходить в этот кабинет. Впрочем, как и преподаватели…
– Можно без художественных сравнений, – строго произносит Анфиса, скрещивая руки на груди и опускаясь на одну из деревянных скамеек. – Это всё и так ясно. Что было дальше?
– Они стали плавать по воздуху, постоянно перемещаясь в пространстве. Иногда ученики и за целый день могли ни одного лица не увидеть, а на другой – с самого утра слышался визг из аудитории, потому что ещё одну девочку или мальчика напугали лица, вновь и вновь проступающие посреди доски или на скамейке.
Анфиса опасливо косится на скамейку, на которой она сидит. Там никаких лиц нет, но почему-то спокойнее никому из нас от этого не становится. Жутковато, знаете ли, слушать подобную историю и при этом глазами обследовать парты, выискивая любые намёки на призрачные лики.
– А меж тем, – продолжает директор, – занятия-то вести здесь как-то надо. Аудиторий и так вечно не хватает. Вы не приходили, хотя я звонил постоянно. Но вот ученики наши оказались смекалистыми. Когда все уже поняли, что ничего дурного лица не делают, а только пугают, то ребята решили избавиться от них своими силами.
– Я ведь уже давно говорила вам, что самодеятельность в подобных делах недопустима! – мгновенно взрывается обвинениями Анфиса, вскакивая со своего места будто ужаленная.
– Я всё это помню, – начинает боязливо оправдываться Андрей Васильевич, на всякий случай отходя за преподавательский стол, чтобы тёте труднее было до него добраться. – Но что я мог сказать детям! К тому же ничего плохого они не сделали. Напротив, их смекалка очень даже помогла.
Анфиса демонстративно фыркает.
– Я правду говорю! Дети решили, что раз здесь появляются одни только лица, то, может быть, им нужны тела и головы, которых они лишены. Нарисовали пару картин без лиц, развесили на стенах, и знаете – помогло!..
Мы все переглядываемся между собой, а Дима дёргает за рукав свою мать, но та лишь отмахивается от него.
– Чем помогло? – ядовито интересуется тётка. – Если вы от этих лиц избавились, то зачем нас было дёргать? Или думаете, нам заняться нечем, кроме как сидеть выслушивать ваши истории?
– Так нет же! Лица всё ещё появляются. Просто теперь они возникают только на картинах, которые нарисовали для них наши ученики. – Директор обводит рукой стены аудитории, и только в этот момент мы замечаем то, чего никто не разглядел в самом начале. Все портреты, которыми комната увешана до самого потолка, не имеют лиц – на полотнах лишь пустые серые разводы.
Мне даже становится как-то не по себе. Потому что я была готова поклясться: когда мы переступили порог, лица на портретах присутствовали. Неужели это и были как раз те самые призрачные лики, которые теперь опять исчезли?
– Но мне бы всё равно хотелось, чтобы вы прогнали этих духов – или, даже не знаю, как правильно их назвать… привидений, – бормочет себе под нос директор. – Потому что даже на портретах они всё равно выглядят жутко и пугают моих коллег!
Мы всей толпой подходим ближе к стене и разглядываем тяжёлые рамы и шершавые полотна. Судя по количеству картин, здесь потрудилась вся школа: где-то висят большие групповые портреты, на других стенах – изображения безликих старомодных женщин в пышных платьях, а на некоторых холстах – вполне себе современные молодые люди и девушки, но тоже с размытыми пятнами краски вместо лиц.
– И что мы будем делать? – шёпотом обращаюсь я к задумавшейся Анфисе. – Мы никогда с подобным не сталкивались…
– Цыц! – обрывает меня тётя. – Для начала надо бы поглядеть на эти самые лица.
– Вы не волнуйтесь! – сразу же вклинивается Андрей Васильевич, выходя из своего укрытия и опасливо приближаясь к нам. – Скоро они проявятся! Сегодня весь день от них спасу нет. Нужно только немного подождать…
Он даже не успевает договорить, как прямо на наших глазах на портретах начинают проступать неясные дымчатые лики с искажёнными в немом крике ртами и крепко зажмуренными глазами.
Я резко отшатываюсь от стены, изумлённая и испуганная одновременно. Вместе со мной в сторону синхронно отпрыгивают Лера и Дима. Лица же безмолвно и медленно продолжают появляться на портретах как расплывающиеся пятна гнили. Их становится всё больше, и уже через минуту они полностью заполняют собой все стены аудитории, застыв на картинах.
– Ничего себе! – выдыхает Дима, нервно сжимая и разжимая свои вспотевшие кулачки.
– Как видите, вот так у нас обстоят дела… – кашлянув, изрекает директор.
Тётя Анфиса вплотную подступает к ближайшей к ней картине и вглядывается в одно из лиц. Оно не двигается. Совсем. Будто нарисованное, но при этом невооружённым глазом видно, насколько оно чужеродно на этом портрете.
– Я не
– Я его вообще не ощущаю, – признаюсь я. В аудитории пахнет лишь старой рассохшейся древесиной, мелом, свежевыкрашенными полами и едва уловимо – металлом, но ничего подозрительного.
– Так и я о том же, – старшая сестра чуть ли не носом утыкается в картины.
– Не может такого быть, чтобы запаха не было, – раздражённо шипит Анфиса. – Вы, пигалицы, совсем не умеете
Мы с сёстрами сразу же обиженно поджимаем губы, но ответить нам особенно нечего, потому что тётя права – наше
Зато Анфиса, довольная, что ей удалось уязвить нас, задирает нос и начинает расхаживать по аудитории, вынюхивая запах гнили как охотничья собака. Это продолжается минуту, две, три – и вот мы уже не без злорадства наблюдаем, как постепенно на лице тёти самоуверенность сменяется неверием, а затем уже и хмуростью.
– Здесь ничего нет, – наконец заявляет она.