Софокл – Драмы (страница 229)

Жить прекрасно или не жить совсем — таков нравственный кодекс благородной натуры, который она отстаивает от всяких попыток вмешательства извне. Нетерпимость к чужому мнению, непримиримость к врагам и к себе самому, неукротимость в достижении цели — эти свойства, присущие всем истинным трагическим героям Софокла, так зримо предстают перед нами уже в образе Аякса. Он остается глухим к призывам и мольбам хора "уступить" обстоятельствам, которые оказались сильнее его, — когда сам Аякс употребляет это слово (666), оно звучит в его устах трагической иронией, ибо зрители заранее знают, что он приведет свой план в исполнение.

Знаменитый монолог Аякса, в котором он выражает притворную готовность примириться с Атридами, вызвал много волнений у исследователей. Суть их недоумений сводится к тому, что Аякс, не привыкший идти кривым путем, здесь явно прибегает к обману, чтобы развязать себе руки и избавиться от опеки Текмессы и хора. Как совместить благородную прямоту Аякса с его же хитростью? Вопрос решается, на наш взгляд, двусмысленностью монолога: речь Аякса может быть истолкована и буквально (так понимает ее хор), и с проникновением в ее скрытое значение, которое придает каждому слову верный себе герой. Поэтому правильнее будет не подозревать Аякса в измене своей благородной и прямой натуре, а признать, что он остается так же верен ей в "обманном" монологе, как и в тех, которые произносит до и после него.

Нравственная проблема, встающая в "Аяксе", снова привлечет внимание Софокла в "Филоктете", написанном за несколько лет до смерти драматурга. Многое изменилось за эти годы в родных Афинах. "Школа Эллады", увенчанная почти готовым ансамблем Акрополя, из последних сил отбивалась от врагов. Впереди было еще, правда, несколько удачных операций на море, но и окончательное поражение. В далекое прошлое ушли те героические идеалы, которые питали благородную "природу" софокловских героев. Уже упоминалось, что в годы Пелопоннесской войны человеческая природа гораздо чаще давала знать о себе совсем виных проявлениях. Несмотря на все это, Софокл снова возвращается к теме человеческого благородства, соотнося его на этот раз с прагматически понимаемым "общим благом". В "Аяксе" проблема личного и общественного возникала только в одном аспекте: каким сохранится в общественном мнении облик Аякса — как достойный прославления или посрамления? Материальный ущерб, нанесенный Аяксом своим соплеменникам, мерк перед трагедией благородного героя, опозорившего себя бессмысленным поведением.

В "Филоктете" свойства натуры Аякса оказываются поделенными между двумя персонажами, и трудно сказать, какому из них приходится разрешать более трудные противоречия.

Филоктет унаследовал от Аякса его непримиримость к врагам и неукротимость в гневе: брошенный Атридами на произвол судьбы и десять лет терзаемый муками болезни и одиночества, он ни на каких условиях не хочет примирения с ними. Даже надежда на излечение, пока ее сулит смертный, не может склонить его к участию в захвате Трои. Неоптолем близок к Аяксу своей благородной природой, которую он, однако, вынужден на время предать в интересах "пользы". Мы помним, что Неоптолем с самого начала неохотно слушает советы своего наставника в прагматизме — Одиссея. Уже в прологе искренний и бесхитростный Неоптолем противопоставляется готовому на всякие уловки многоопытному Одиссею. При этом последний руководствуется соображениями отнюдь не личной выгоды, — возвращение Филоктета под Трою соответствует интересам всего греческого войска. Сознавая значение исторической миссииг возложенной на ахейских вождей, Неоптолем поначалу соглашается использовать против Филоктета явный вымысел и заведомую ложь. Однако по мере того, как юноша проникается сочувствием к страданиям Филоктета и, в конце концов, становится свидетелем его мучительного припадка, он все более осознает несовместимость обмана по отношению к доверившемуся ему страдальцу с внутренним долгом честного человека, каким от природы призван быть сын прямого и бесхитростного Ахилла. В результате Неоптолем возвращает Филоктету его лук и соглашается выполнить прежнее обещание, т. е. доставить его на родину. Понимая, что этим он вызывает против себя ненависть Атридов и месть всего ахейского войска, Неоптолем, тем не менее, предпочитает остаться верным своей природе и достойным своего отца. Нравственный долг человека приходит в непримиримый конфликт с интересами общества; прямота и честность Неоптолема заводят все дело в тупик, и Софоклу не остается ничего другого, как искать разрешение всех противоречий в появлении сверхъестественной силы — обожествленного Геракла, который на правах старого друга, некогда вручившего Филоктету свой лук, передает ему волю богов: герой должен поехать под Трою, получить там исцеление и помочь соотечественникам взять вражеский город. Единственная из всех сохранившихся трагедий Софокла, построенная с применением deus ex machina, завершается без обычных смертей или самоубийств. Вмешательство Геракла разрешает конфликт между справедливым гневом индивидуума и интересами целого, между благородной природой героя и потребностями общего дела.

Благополучный финал "Филоктета" не должен привести нас к заключению, что возникающие здесь проблемы лишены трагизма или были неактуальны для своего времени. Наоборот, в известном смысле "Филоктет" был ближе к непосредственным жизненным конфликтам, чем более ранние произведения Софокла. Аякс совершил позорное деяние не по своей вине, — Неоптолем вполне сознавал неприглядность своего поведения. Его образ был человечнее, доступнее зрителям, чем недосягаемый в своей трагической непреклонности Аякс. Общественный и индивидуальный опыт, накопленный афинянами за трудные годы Пелопоннесской войны, заставлял их особенно живо реагировать на постановку нравственных проблем: что больше присуще "природе" человека — прямота и честность или приспособление к сиюминутным требованиям и интересам? Моральное превосходство софокловского Неоптолема над Одиссеем очевидно, — но так же очевидно, что это превосходство не способно привести сына Ахилла к стоящей перед ним цели — добиться участия Филоктета в завершающем этапе Троянской войны. В этой трагедии все по-своему правы: Филоктет — в своей ненависти к обидчикам; Одиссей — в стремлении выполнить данное ему и важное для всего войска поручение; Неоптолем — в желании сохранить в чистоте свое природное благородство. На исходе своих дней Софокл сумел показать всю глубину конфликта, возникающего между индивидуально-справедливым и общественно-полезным, но не мог найти ему естественного разрешения, потому что историческая действительность поколебала убеждение поэта в возможности моральной победы благородной личности над враждебностью ее социального окружения. Впрочем, чтобы понять, какой ценой достигается такая победа, надо вернуться к более ранним созданиям поэта.

4

"Антигону" долгое время принято было рассматривать — а иногда и сейчас рассматривают — как трагическое столкновение двух одинаково справедливых начал: кровно-родственного, олицетворяемого Антигоной, и государственно-правового, защищаемого Креонтом. Однако это толкование, исходящее из опыта человека нового времени, противоречит как непредвзятому анализу софокловской трагедии, так и специфике взаимоотношений между личностью и государством в Перикловых Афинах. Начнем с последнего.

Древние греки — и не только афиняне — чувствовали себя полноправной личностью лишь в той мере, в какой они являлись членами гражданского коллектива. Связь эта была взаимной: человек пользовался статусом гражданина, если он владел хотя бы небольшим земельным наделом и мог обеспечить себя вооружением для участия в военных действиях; в свою очередь, государство считало своим долгом поддерживать материально неимущих граждан, брать на себя заботу о сиротах. Способным к исполнению обязанностей стратега считался в Афинах гражданин, не только обладавший достаточным имущественным цензом, но и имевший детей от законной жены: предполагалось, что человек, умеющий хорошо вести домашние дела, справится и с общественными. Тесная связь личности с государством подкреплялась общностью религиозных культов: Зевсу был посвящен ряд общегородских праздников, но каждая семья особо почитала Зевса — покровителя домашнего очага и той ограды, в пределах которой собирались все члены семьи. Таким образом, уже заранее можно сказать, что противопоставление частных и общегосударственных нравственных норм в афинской демократической идеологии являлось маловероятным. Иное дело — государства олигархические или монархические, где не правители служат закону, а закон — правителям. Здесь могло иметь место и нарушение прав личности, и ее насильственное подчинение прихотям тирана.

Теперь обратимся к правовой стороне конфликта в "Антигоне".

Запрещение хоронить Полиника, которым начинает свое правление пришедший к власти Креонт, не имеет под собой достаточных оснований. Оставить непогребенным труп противника, бросив его на произвол бродячим псам и хищным птицам, — достаточно частая угроза в гомеровских поэмах, где такая доля убитого воспринималась как еще один удар по его посмертной славе. Впрочем, и здесь практиковалась выдача трупа родным за выкуп; лишить близких права на последнюю услугу покойнику считалось делом безнравственным. Тем более справедливо это для классического периода греческой истории, когда даже случайному прохожему вменялось в обязанность похоронить попавшееся ему на пути непогребенное тело. Мера эта была своего рода защитной реакцией как от вполне реальной опасности заражения местности, так и от потенциальной угрозы со стороны покойника: предполагалось, что пока тело не предано земле, душа умершего не находит себе места в царстве теней, а скитается по земле, причиняя всяческие беды живым. Тем более невозможно было представить себе запрет родным хоронить своего покойника, который бы исходил от государства. Даже если речь шла об изменнике или политическом противнике, запретным было только его погребение в родной земле, но никто не препятствовал близким похоронить тело за ее пределами. Таким образом, указ Креонта, отказывающий в погребении Полинику, нарушает все правовые и нравственные нормы древней Эллады и ни в коей мере не может быть отождествлен с волей государства. Это самый типичный пример произвола единоличного правителя, встречающий к тому же всеобщее осуждение народа, о чем сообщает отцу Гемон. Кстати, отношение Креонта к "мнению народному" характеризует его тоже не как идеального царя — истинного отца своим согражданам, а как деспота, считающего единственно правильным свое мнение. Наконец, упрямство Креонта встречает осуждение и у прорицателя Тиресия, чьими устами вещают сами боги, — несправедливость позиции нового фиванского царя настолько очевидна, что можно только удивляться тому, с какой настойчивостью защищали ее многие современные исследователи. (Что Софокл именно так — как высокомерный, нечестивый произвол — расценивал запрещение хоронить своего противника, следует, кстати, из заключительной части "Аякса", где общепринятая нравственная норма, в конце концов, торжествует.)