София Устинова – Дневник жены: та, которая будет всегда со мной (страница 9)

Я ворвался в её комнату. Место, которое даже после её ухода сохраняло фантомный отпечаток её личности. Идеальный порядок, приглушённые пастельные тона, лёгкий, едва уловимый аромат каких-то цветов и старых книг. Всё это было насмешкой. Насмешкой над моим хаосом, над моим публичным унижением, над моим бессилием.

– Где ты прячешься, Алика?! – мой рык потонул в идеальной акустике комнаты.

Ответом мне была лишь тишина. И пара янтарных глаз, сверкнувших из-под кровати. Тихон. Этот пушистый ублюдок не сбежал. Он остался здесь, как молчаливый хранитель руин, как живой укор. Он смотрел на меня без страха, с каким-то вселенским, философским презрением. Словно я был не грозным хозяином, а всего лишь шумным, невоспитанным варваром, вторгшимся в чужой храм.

Его спокойствие стало последней каплей. И я сорвался.

Ярость. Она была не горячей, не обжигающей. Она была холодной, как жидкий азот. Она требовала разрушения. И я решил дать ей то, что она хотела. Моя нога в дорогом ботинке от Zegna встретилась с изящным туалетным столиком.

Дерево жалобно хрустнуло, флаконы с духами, которые она так и не забрала, взлетели в воздух и со звоном разбились о стену, окатив персидский ковёр дождём из стекла и приторно-сладкого аромата. Запах ударил в нос, смешиваясь с пылью, и эта смесь стала запахом моего безумия.

Это было только начало.

Я превратился в стихийное бедствие. В торнадо, запертое в четырёх стенах. Я рвал шёлковые шторы, которые она так долго выбирала. Я швырял в стены книги в дорогих переплётах, и они падали на пол, ломая корешки, как птицы с перебитыми крыльями. Кресло, обитое бархатом, которое она любила, полетело в панорамное окно. Закалённое стекло выдержало, покрывшись сетью уродливых трещин, похожих на паутину, в которую я сам себя и поймал.

Я крушил всё, что попадалось под руку, пытаясь выплеснуть эту холодную ярость, этот липкий, унизительный страх, который я не мог признать даже самому себе. Каждый разбитый предмет был маленькой местью. Местью ей – за то, что оказалась не той, кем я её считал. Местью Агерову – за то, что он методично меня уничтожал. Местью самому себе – за то, что я, гениальный стратег, оказался последним идиотом.

Из-под кровати раздалось утробное, недовольное шипение. Тихон выполз из своего укрытия и, не удостоив меня даже взглядом, с царственным достоинством прошествовал к двери. Он не убегал в панике. Он просто уходил, с оскорблённым видом, словно говоря: «С вандалами я в одной комнате не нахожусь». Его спокойствие взбесило меня ещё больше. Даже кот. Даже этот проклятый кот был умнее и сильнее меня в этот момент.

И тогда мой взгляд упал на него. Комод. Тот самый, из тёмного, почти чёрного дерева, который она привезла из отцовского дома. Единственная вещь, которая была здесь до меня. Её личная территория. Я вцепился в его резные ручки. Он был тяжёлым, основательным, как и всё, что было связано с кланом Агеровых. Адреналин ударил в кровь. Я напряг все мышцы, рывком оторвал его от стены и, развернувшись, с первобытным рёвом швырнул его в противоположную стену.

Оглушительный треск. Грохот, от которого заложило уши. Комод врезался в стену, как таран, оставляя в дорогой венецианской штукатурке уродливую, рваную рану. Осколки лака и щепки разлетелись по комнате, как шрапнель. Я стоял, тяжело дыша, упираясь руками в колени. Мышцы гудели. Ярость, достигнув своего пика, начала отступать, оставляя после себя выжженную пустоту и горький привкус пыли во рту.

Я поднял голову, обводя взглядом поле битвы. Разруха. Хаос. Идеальный порядок её комнаты был уничтожен. Но облегчения это не принесло. Её призрак никуда не делся. Наоборот, он стал только плотнее, словно подпитываясь энергией моего разрушения. Он был в запахе её разбитых духов, в разбросанных страницах её любимых книг, в каждой трещине на стекле.

Мой взгляд зацепился за стену. За ту самую стену, куда я только что впечатал её комод. Штукатурка осыпалась, обнажив гипсокартон. А в нём…

Там, где только что была ножка комода, зияла небольшая дыра. И в глубине этой дыры я увидел то, чего здесь быть не должно.

Тусклый металлический блеск.

Сердце пропустило удар, потом ещё один, а затем заколотилось с бешеной, пулемётной скоростью, разгоняя остатки ярости и заполняя вены ледяным, колючим предвкушением.

Сейф.

Встроенный в стену. Скрытый за комодом. В нашей спальне.

Компромат. Вот оно что. Моя тихая, покорная мышка всё это время собирала на меня грязь. Вот он. Её штаб. Её арсенал, из которого она нанесла свой последний, сокрушительный удар. Она готовилась. Готовилась к войне, улыбаясь мне по утрам и подавая идеальную овсянку. Какая же я слепая, самовлюблённая свинья!

Я рассмеялся. На этот раз тихо, зло, без капли веселья. Ну что ж, Алика. Давай посмотрим твои козыри.

Я не стал возиться с кодом. Сбегав в свой кабинет, я вернулся с тяжёлой монтировкой. Несколько резких, сильных ударов. Металл жалобно скрипел, но поддавался. Замок был не слишком надёжным, скорее символическим. Ещё один удар. Дверца с противным скрежетом отскочила в сторону.

Руки слегка дрожали от смеси злости и триумфа. Сейчас я всё узнаю. Сейчас я получу в руки нить, которая приведёт меня к ней. Я заглянул в тёмную нишу.

И замер.

Там не было ни пачек денег, ни жёстких дисков, ни диктофонов.

В аккуратной, ровной стопке, словно самые ценные сокровища, там лежали обычные тетради. Десяток тетрадей в твёрдых, разноцветных обложках. Такие, какие продают в любом книжном магазине для студенток и мечтательных барышень.

Что за чёрт?

Это была какая-то злая шутка. Насмешка. Я ожидал увидеть арсенал для шантажа, а нашёл библиотеку школьницы.

Брезгливо, двумя пальцами, я вытащил верхнюю тетрадь. Обложка была тёмно-синей, почти чёрной, с тиснёным серебряным узором. Приятная на ощупь, бархатистая. Я провёл по ней пальцами. Никаких надписей. Никаких дат. Просто тетрадь.

Раздражение снова начало подниматься во мне. Что это? Её девичьи стихи? Рецепты пирогов? Что за чушь она прятала в сейфе?

Я открыл первую страницу.

И увидел её почерк. Аккуратный, немного наклонный, с круглыми буквами. Каждая строчка была выведена с идеальным нажимом. Этот почерк я видел сотни раз, но здесь он выглядел иначе. Живее. Интимнее.

Первая строка, выведенная на белоснежной странице, гласила:

«Сегодня мне исполнилось шестнадцать. И сегодня я впервые его увидела. Я пропала».

Это был её дневник!

Что за бред?!

Кто в наше время ведёт дневник в тетради? Пишет ручкой??? Это же… доисторический век! Сейчас никто этого не делает, любые заметки составляются в гаджетах, где можно пароль поставить. А бумагомарательством уже несколько десятилетий не балуется… Ну, видимо, кроме моей жены.

Я стоял посреди разгромленной комнаты, в облаке пыли и обломков, и держал в руках ключ. Ключ не к её местонахождению. А к ней самой. К той женщине, которая три года спала в моей постели и о которой я, как оказалось, не знал ровным счётом ничего.

Я ещё не понимал, что, открыв этот дневник, я открыл ящик Пандоры. Что каждая следующая страница будет сдирать с меня кожу, ломать мои кости и выворачивать мою душу наизнанку. Я ещё не знал, что эта тёмно-синяя тетрадь – начало пути, в конце которого я разрушу свой мир до основания и буду вынужден по крупицам собирать не только её следы, а и остатки собственной души.

Я просто сел на пол, прямо среди осколков и пыли, прислонился спиной к холодной стене и перевернул страницу.

ГЛАВА 9

РОМАН

«Сегодня мне исполнилось шестнадцать.

И сегодня я впервые увидела ЕГО.

Я пропала».

Три строчки. Аккуратный, почти детский бисерный почерк на идеально белой странице. И всё.

Я сидел на полу, прямо посреди хаоса и разрушения, которые сам же и учинил, и тупо смотрел на эти слова. В воздухе висела густая взвесь из пыли, запаха разбитого парфюма и моего собственного бессилия. А в руках я держал эту тёмно-синюю тетрадь, тяжёлую, как надгробный камень.

Пропала.

Губы сами собой скривились в злой, саркастической усмешке. Какая дешёвая, водевильная драма. Пропала. Словно героиня копеечного романа, который моя мать тайком читала по ночам. Я ожидал чего угодно – компромата, финансовых отчётов, планов мести. А нашёл… что? Девичий дневник? Секреты шестнадцатилетней прыщавой дурочки, спрятанные в сейф? Это была какая-то извращённая, злая шутка. Насмешка над моим положением, над моим страхом, над моей яростью.

Ещё не хватало читать какие-то девичьи влажные фантазии о ком-то…

Я с силой захлопнул тетрадь, собираясь швырнуть её в стену, вслед за всем остальным. Пусть горит синим пламенем вместе с остатками её жизни в этом доме. Но рука замерла на полпути.

«Перестань недооценивать свою жену».

Голос Агерова, ледяной и бесстрастный, прозвучал в моей голове так отчётливо, словно он стоял за спиной.

Я медленно разжал пальцы. Нет. Это не просто мусор. Она спрятала это. Спрятала так же тщательно, как готовила свой побег. Значит, для неё это было важно. А всё, что было важно для неё, теперь стало жизненно важным для меня. Это был единственный след. Единственная нить в этом проклятом лабиринте, который она выстроила вокруг меня.

Скрипнув зубами от собственного унижения, я снова открыл дневник.

«Папа устроил праздник в честь моего дня рождения в загородном клубе. Приехали все его важные друзья со своими скучными жёнами и не менее скучными детьми. Я сидела в углу, на террасе, и делала вид, что читаю книгу, а сама мечтала, чтобы всё это поскорее закончилось. Воздух пах озоном после короткого дождя, мокрой травой и сигарами. Я ненавидела этот запах. Он всегда напоминал мне о том, что я – лишь красивое приложение к своему отцу. Кукла, которую нужно периодически показывать гостям.