София Островская – Шёпот Алоизия (страница 2)
Она тронулась с места, и мне ничего не оставалось, как поплестись за ней, чувствуя себя щенком на поводке. Мы шли по бесконечным коридорам. Они не были прямыми. Они изгибались под странными, неудобными углами, уходили вниз по лестницам, которые, казалось, вели в никуда, и внезапно обрывались стеклянными мостами над бездонными пропастями, где внизу клубился розоватый туман. Время от времени я замечал боковые ответвления – узкие щели в стене, за которыми мерцал странный свет, или массивные двери из черного дерева с огромными, сложными замками. Повсюду были студенты. Они не собирались в шумные толпы, а двигались поодиночке или малочисленными группами, погруженные в себя. Их взгляды, скользя по мне, были похожи на взгляд Лиры – быстрая, безоценочная оценка угрозы или полезности. Никто не улыбался. Никто не болтал попусту. Они были похожи на теней, исполняющих сложный, невидимый мне ритуал. И повсюду был этот шепот. Этот гул. Он нарастал и стихал, как приливы. Возле одних участков стены он превращался в оглушительный рев, от которого хотелось зажать уши, возле других – затихал до едва слышного шипения, словно змеиного. Я начал различать в нем отдельные струи – агрессивные, спокойные, безумные, мудрые. Это сводило с ума. Я чувствовал, как мои собственные мысли тонут в этом океане чужого сознания.
– Как вы… все тут не сходите с ума? – не выдержал я, обращаясь к спине Лиры. – От этого шума.
Она остановилась и медленно обернулась. В ее глазах мелькнуло что-то – удивление? Предостережение?
– Какого шума? – спросила она абсолютно искренне.
Ледяная струйка страха пробежала у меня по спине.
– Шепот. Гул. От стен. От книг.
Лира внимательно посмотрела на меня еще несколько секунд, а затем ее взгляд смягчился – нет, не смягчился, а стал более осторожным, как у ученого, нашедшего редкий, но ядовитый экземпляр.
– Здесь тихо, – сказала она твердо. – Абсолютно тихо. Если ты слышишь что-то, Киан… тебе стоит научиться этого не показывать. Никому.
Она снова пошла, а я остался стоять, парализованный ее словами. Они не слышали. Ни Элиан, ни Лира, ни все эти совершенные, бесшумные тени. Шепот был только для меня. Это открытие было страшнее, чем любая насмешка. Я был не просто чужаком. Я был мутантом. Я слышал голос этого места, и этот голос, похоже, был обращен ко мне одному. Мы наконец вышли в галерею, менее грандиозную, с рядами одинаковых дубовых дверей. Лира указала на одну из них.
– Твоя келья. Расписание занятий будет доставлено завтра утром. Не опаздывай. И… – она запнулась, впервые за весь наш короткий путь, – постарайся выспаться. Первый день – самый сложный.
Она ушла, не прощаясь. Я толкнул тяжелую дверь и вошел внутрь. Комната была крошечной и абсолютно аскетичной: кровать с жестким матрасом, письменный стол, стул, полка для книг и маленькое круглое окно, в котором висели все те же немигающие, чужие звезды. Ничего лишнего. Ничего своего. Я бросил свой чемодан на пол и сел на кровать, ощущая, как дрожь наконец-то охватывает мое тело. Я обхватил голову руками, пытаясь заглушить навязчивый, многоголосый гул. Он был теперь повсюду – снаружи и внутри меня. Серафикон был не Академией. Он был живым существом, и я был крошечным паразитом, забравшимся в его тело. И самое ужасное было в том, что это существо, казалось, знало о моем существовании. И оно шептало мне прямо в душу на языке, который я боялся однажды понять. Я закрыл глаза, но это не помогло. Шепот стал только громче. Дверь закрылась за мной с глухим, окончательным щелчком, будто захлопнулась крышка гроба. Звук был на удивление плотным, отсекая меня от того гулкого, шепчущего кошмара снаружи. На секунду воцарилась настоящая, благословенная тишина. Не та пресыщенная, давящая тишина коридоров, а просто отсутствие звука. Я прислонился спиной к прохладной деревянной поверхности, закрыл глаза и просто дышал, пытаясь загнать обратно в клетку бешеное сердце, выскакивающее из груди.
Потом я открыл глаза и осмотрел свое новое… пристанище? Клетку? Убежище?
Комната была не просто аскетичной. Она была кастрированной. Лишенной всякой возможности проявить индивидуальность. Четыре стены, выкрашенные в блеклый, серо-голубой цвет, напоминавший пепел. Ни картин, ни узоров, ни шероховатостей. Гладкая, холодная поверхность, отражавшая тусклый свет с потолка. Сам потолок был низким, давящим, испещренным такими же безликими резными символами, что и повсюду в Академии – не для красоты, а как напоминание о незримых законах. В центре стояла кровать. Узкая, железная, с одним тонким одеялом цвета увядшей хвои и плоской подушкой, на которую страшно было смотреть, не то что прилечь. Она скрипнула, протестуя, когда я сел на край, ощутив через тонкий матрас холод пружин. Ни тумбочки, ни коврика. Просто голый пол из темного, отполированного камня, от которого веяло морозом. Напротив – письменный стол. Массивная плита темного дуба, вросшая ножками прямо в пол, будто она выросла здесь вместе со зданием. На нем ничего не было. Ни чернильного прибора, ни бумаги, ни свечи. Только идеальная, пугающая своей стерильностью гладь. И одинокий стул с прямой, несущей обещание будущей боли спиной. В углу, у стены, – открытый проем, ведущий в крошечную нишу с умывальником из желтоватой фаянсовой глины и одним медным краном. Из него с шипением упала единственная капля воды, и звук этот в тишине прозвучал громче любого удара гонга. И все. Больше ничего. Ни полки, ни шкафа. Мой жалкий чемодан, одиноко стоящий посреди этого каменного пространства, выглядел тут самым живым и уместным существом. Я был захватчиком. Пятном. Мои вещи, мои воспоминания, мое прошлое – все это было инородным телом в этом выверенном, бездушном организме. Я подошел к единственному окну. Оно было маленьким, круглым, как иллюминатор в каюте корабля, затонувшего на очень большой глубине. Стекло было толстым, свинцовым, искажающим. Сквозь него проступали те самые немигающие звезды искусственного неба Серафикона. Они не давали света. Они лишь подчеркивали тьму снаружи. Я провел пальцем по холодной поверхности, оставив слабый след, который тут же начал исчезать. Это окно не было выходом. Оно было картиной, навсегда запечатлевшей мое заключение. Ирония была горькой, как полынь. Вся моя прежняя жизнь была теснотой, захламленностью, пылью. Комната, которую я делил с отцом в нашей квартирке над архивом, была завалена книгами, свитками, странными приборами, которые он чинил для чужих университетов. Воздух всегда пах старым пергаментом, клеем и жареным хлебом. Я мог протянуть руку в любом направлении и наткнуться на корешок фолианта, на стопку бумаг, на кружку с остывшим чаем. Это был хаос, но это был теплый, дышащий хаос жизни.
А здесь… здесь был идеальный порядок. Порядок могилы. Как я здесь оказался? Этот вопрос жужжал в голове, как назойливая муха. Все произошло из-за отца. Вечно рассеянный, погруженный в свои чертежи и мертвые языки, он однажды принес домой толстый конверт с восковой печатью. Печать Серафикона. Он принял его за каталог для нового заказа, за опись какого-то забытого фонда. Он вскрыл его, пробежался глазами по строке "Приглашение к вступительным испытаниям для Киана, отпрыска рода…", фыркнул: "Очередная ошибка этих бюрократов. Пишут не разобравшись", – и отложил в сторону. Конверт пролежал под стопкой книг о дренажных системах древних эльфов почти месяц. А потом пришел другой конвейер. С напоминанием. Потом – третий. С угрозами штрафов за неявку. Отец, не желая тратить время на переписку, махнул рукой: "Съезди, сынок, разберись на месте. Скажешь, что они ошиблись". Я приехал. Меня втянули в воронку странных тестов: не решать задачи, а смотреть на мерцающие кристаллы; не читать тексты, а слушать тиканье механизмов за стеной; не демонстрировать силу, а, наоборот, пытаться ее скрыть. Я, сын архивариуса, научившийся быть невидимым, тихим и незаметным, идеально прошел их все. Я был губкой, впитывающей окружающую обстановку, и здесь, в этом царстве молчаливых масок, это оказалось самым ценным качеством. Когда мне вручили письмо о зачислении, у меня подкосились ноги. Отец, когда я вернулся и показал ему документ, впервые за долгие годы оторвался от своих чертежей. Он смотрел на пергамент долго и пристально, а потом поднял на меня глаза, и в них я увидел не гордость, а… страх. Глубокий, немой ужас.
– Серафикон… – произнес он тихо. – Это не та школа, куда стоит попадать таким, как мы, Киан. Мы – пыль на их ботинках. Пыль, которую стирают, не глядя.
Но было уже поздно. Отказ от места приравнивался к оскорблению Магического Совета. Нас бы разорили. А может, и хуже. И вот я здесь. Сижу на краю железной кровати в комнате-гробу и смотрю на свое жалкое имущество, вываленное на пол. Две пары белья, заштопанные носки, старая книга по сапожному делу (подарок отца на двенадцатилетие), засохший кусок мела и скрипка. Старая, потрескавшаяся скрипка, на которой я учился играть по самоучителю. Я взял ее с собой, как талисман, как кусочек дома. Я потянулся к ней, открыл футляр. Лак местами облупился, струны были старыми. Я прижал ее к плечу, провел смычком. Звук был жалким, дребезжащим, фальшивым. Он заглушался толстыми стенами, не долетая до потолка. Но в этой уродливой ноте была капля чего-то настоящего. Чего-то моего. И тут шепот вернулся. Не громкий, не навязчивый. Сначала – как далекий ветер. Потом – как легкое прикосновение к виску. Он исходил не от двери, а от стены за моей кроватью. Он был другим. Не многоголосым хаосом коридоров, а единым, чистым, но оттого не менее пугающим, голосом. В нем не было слов, но было… приглашение. Любопытство. Академия не просто знала, что я здесь. Она звала меня. И у меня не было выбора, кроме как ответить. Я положил скрипку назад в футляр, словно хоронил последнюю часть себя. Комната сомкнулась вокруг меня, холодная и безразличная. Я был дома.