София Фиялова – Село (страница 2)

Вера поморщилась, отгоняя это воспоминание прочь – неловко, с досадой, но не до конца.

Она знала – таких моментов уже не будет: однажды всё изменилось. Они разошлись не со ссорой, не с громкими словами, а так, как разделяются пути на развилке: сначала кажется, что это временно, что скоро тропы снова сойдутся, а потом становится ясно – нет, новая встреча случится нескоро. И всё, что у Веры осталось – редкие, всё более блёклые образы, в которых он ещё был рядом с ней.

Из открытого водительского окна Петра вылетела крошечная, дрожащая от встречного ветра искорка непотушенного сигаретного окурка. На мгновение она повисла в воздухе, но тут же потухла и, потеряв жар, упала в бурую пыль.

Вдруг ветки деревьев с обеих сторон всколыхнулись от порыва ветра. Это было не лёгкое дуновение, а резкий, плотный толчок воздуха, как будто кто-то невидимый прошёл по обеим обочинам одновременно. Дорожная пыль рванулась вверх, клубами закрутилась в золотисто-серой дымке и слилась с той, что и без того поднималась из-под колёс двух машин.

Переноска на пассажирском сиденье дёрнулась так резко, что пластиковые стенки издали жалобный скрип. От неожиданности Вера невольно вздрогнула, и еë пальцы сжались на руле чуть сильнее, чем было нужно. Скосив взгляд, она увидела, что Шерлок – её британский кот с тяжёлым взглядом и капризным характером, названный ею когда-то в шутку в честь сэра Артура Конан Дойла и его великого сыщика – уже не спит.

Он поднялся на лапы, напрягся, прижался к решётке переноски и уставился прямо вперёд, в ветровое стекло. Шерсть на его загривке встала дыбом, а из горла вырвалось низкое, сиплое шипение – яростное предупреждение, каким он встречал только тех, кто переступал границу его маленького кошачьего мира.

– Ты чего? – спросила Вера, имевшая стойкую привычку ждать от кота ответа. – Всё же нормально, скоро приедем, – она вновь посмотрела вперёд. – Господи!

Красные габаритные огни впередиидущей машины дёрнулись в сторону и исчезли. Взвизгнули шины, и где-то слева раздался глухой, неприятный хруст. Вера только в последний момент успела выкрутить руль и чудом избежала удара о багажник «Жигулей», что столько часов маячил впереди неё, как тихий, упрямый проводник.

Хлопнула водительская дверь. Тишина вновь окутала дорогу, прерываемая только торопливыми шагами Веры и ровным, чуть натужным гулом двух всё ещё работающих моторов. Если бы не пыль, висевшая над дорогой, можно было бы поверить, что никакого внезапного порыва ветра и вовсе не было.

Позади Веры что-то едва слышно зашуршало. Она обернулась мельком, почти автоматически, и увидела только дорогу, уходящую вдаль, пышущие зеленью кроны и пустые кюветы. Может, сорвалась ветка. Может, это была мышь или ёж. А может, и вовсе показалось.

– Всё в порядке? – спросила она, глядя на Петра, уже выставившего ноги на землю и тяжело опирающегося на ручку открытой двери автомобиля. – Что случилось? Ты как?

Он поднял глаза на Веру, и в его взгляде отразилось что-то такое, что не вязалось с его привычной невозмутимостью – скорее растерянность или недоумение, смешанное с едва заметной настороженностью.

– Всё нормально, – Пётр выдохнул и вытер лоб тыльной стороной ладони. – А ты не видела?

Вера обошла машину спереди и облегчённо выдохнула. Автомобиль Петра, хотя и развернулся на дороге и теперь стоял чуть ли не поперёк её, всё же не влетел в дерево, а только упёрся в особенно близкие к проезжей части ветки. Листья их колыхались, чуть задевая металл.

– Что не видела? – переспросила она, возвращаясь к водительской двери.

Пётр оставался в той же позе, уставившись в землю. Когда Вера задала этот вопрос, он поднял голову. Глаза его задержались на ней на секунду дольше обычного, но ответ прозвучал не сразу: точно он перебирал слова, ища те, что не прозвучат слишком нелепо.

– Мужика. Посреди дороги стоял. Нет, не видела? – Пётр вышел из машины и оглянулся, что-то ища в сгущающихся сумерках. – Точно не видела? – зачем-то переспросил он.

Вера растерянно обернулась, с каким-то невольным напряжением провернула корпус. Её взгляд скользил по темнеющему лесу, где кроны уже сливались в сплошную массу; по пыльной обочине, по самой дороге, уже начинавшей терять в полумраке чёткие очертания.

– Да нет тут никого, – наконец сказала она, стараясь, чтобы голос звучал буднично. – Я же прямо за тобой ехала, увидела бы. Показалось, может?

Пётр молчал ещё несколько мгновений, продолжая бесцельно вглядываться в немую пустоту. Вера уже хотела напомнить о себе, но он вдруг чуть повёл плечами, будто отгоняя мысли, и медленно обернулся к ней. Что-то решив для себя, он почти незаметно кивнул – то ли соглашаясь с её словами, то ли просто ставя точку в разговоре, который не хотел продолжать:

– Наверняка показалось. Долго едем. Ладно, – он махнул рукой в сторону машины Веры. – Сдай чуть назад, я выеду. Минут пять ехать осталось.

Пётр не обманул – совсем скоро лес расступился, и зелёный коридор, долго тянувшийся по обе стороны их пути, оборвался. Два автомобиля, один за другим, вынырнули из прохладной тени на пригорок – в тёплое, чуть ослепительное золото уходящего дня. Здесь дорога мягко изгибалась, ленивой линией спускаясь к рядам домов, чьи крыши и стены ловили последние дрожащие отблески заходящего солнца.

Справа на том же холме, с которого они, не останавливаясь, поехали вниз, чернели развалины: перекошенный, обугленный остов какого-то большого строения и – чуть в стороне от него – шпиль, одиноким перстом прорезавший небо. Вера притормозила, невольно засмотревшись на темнеющие очертания обломков, и вдруг поняла, что это церковь. Или, точнее, руины церкви – с колокольней, чудом не пострадавшей.

Что-то в груди странно шевельнулось от этого зрелища. То ли из-за того, что от подобных развалин всегда веет будущим, которому не суждено случиться. То ли из-за того, как резко и почти вызывающе контрастировали два этих строения: разрушенное и совершенно целое. В этом соседстве было что-то неуютное.

– Странно, – подумалось Вере, когда она вновь посмотрела на дорогу и чуть ускорилась, догоняя машину Петра. – В прошлый раз не обратила на это внимание.

Через пару минут Пётр свернул влево, плавно сбросив скорость, и остановился у крепкого, но видавшего виды деревянного забора на кирпичных столбиках. Вера, чуть притормозив, взяла правее, заглушила мотор и тут же подняла взгляд на место, к которому ехала столько часов – к финальной точке маршрута, за которой должно было начаться что-то новое.

Небольшой деревенский дом стоял у границы леса, немного в стороне от главной улицы, отвёрнутый от остального села, как непрошеный родственник на семейном фото. Покосившийся забор, старая калитка с проржавевшим замком, облупившаяся синяя краска, выцветшие резные наличники, которые когда-то, возможно, были гордостью хозяев. Всё – как на фото в объявлении. И всё – как ей запомнилось в тот раз, когда она приехала сюда месяц назад, чтобы «просто посмотреть».

В водительское стекло негромко постучали, и Вера вышла из машины, ощутив, как после долгой дороги ноги нехотя принимают вес тела. Пётр стоял рядом, оперевшись ладонью о капот её машины, и смотрел туда же, куда и она минуту назад – на дом, притаившийся в тени старой, кряжистой яблони.

– Привыкай, – сказал он. – Если что, я – напротив.

Поздние летние сумерки уже окончательно накрыли село, неотвратимо стирая цвета. Всё вокруг уходило вглубь сна: не было слышно ни собачьего лая, ни приглушённых разговоров за заборами, ни даже случайного скрипа калитки или сухого треска старой доски. Воздух держал в себе лишь ровный стрекот кузнечиков и редкие, ленивые карканья ворон где-то на окраине.

– А где все? – спросила Вера, и её голос прозвенел чуть громче, чем хотелось, и расползся по улице. – Слишком тихо. Как будто люди прячутся.

– Не как будто, – ответил Пётр. – Тут всегда так. Ночью – по домам. А если кто и бродит – лучше его не видеть.

Вера взглянула на него с лёгким недоверием – не насмешкой, нет. Скорее с попыткой уловить, шутит ли он. Но лицо Петра оставалось серьёзным – как будто он говорил не о странной прихоти села, а о законе, что действовал здесь испокон веков и не требовал доказательств.

– Когда я был маленький, – продолжил Пётр, глядя куда-то за Верино плечо, – село было другим. Жили, как все. Но всегда была граница. Вот за этот ручей, например, нельзя ходить, – он указал куда-то вправо, и Вера оглянулась. – Потому что «вода чужая». В лес – только днём. А в баню – не позже девяти.

– И ты слушался? – спросила Вера, и прозвучало это именно так, как должно было – это были слова городского человека, впервые услышавшего новое суеверие.

– Конечно, – кивнул Пётр. – А чего ты удивляешься, что никого нет? Поздно уже. Все по домам разошлись. Что им, с фанфарами тебя встречать? – хмыкнул он без веселья. – Хотя и правда странно, обычно хоть кто-то выходит.

Он бросил взгляд на улицу – такой, словно у него всё ещё оставалась призрачная надежда, что где-то в глубине этой неподвижной летней ночи мелькнёт знак чьего-то присутствия: силуэт на крыльце, едва различимая фигура у ограды, тень в окне. Но ни один шорох не выдал живого. Даже редкие фонари стояли безжизненными столбами, так и не решившись зажечься.