София де Шуазёль-Гуфье – Император Александр I и его окружение. Воспоминания фрейлины свиты двух русских императриц о высшей знати времен Отечественной войны 1812 года (страница 1)

Размер шрифта:

18px

София де Шуазель-Гуфье

Император Александр I и его окружение. Воспоминания фрейлины свиты двух русских императриц о высшей знати времен Отечественной войны 1812 года

Madame la C. de

CHORSEUL-GOUFFIER

REMINISCENCES

SUR L'EMPEREUR

ALEXANDRE I^ER

ET SUR

L'EMPEREUR

NAPOLEON I^ER

Предисловие

Много лет прошло со времени публикации моих «Воспоминаний об императоре Александре I». Новые поколения пришли на смену прежним, революции сотрясали земной шар, в особенности Францию. В революционном вихре исчез – но оставшись королем – Карл X со своей семьей, и юный Генрих[1], эта достойная лучшей участи жертва незаслуженного несчастья! Потом попытка установления республики, из которой вынырнул Луи-Филипп[2], настоящий узурпатор[3], но «лучшая из республик», по словам генерала Лафайета[4]; потом новая политическая буря; бегство Луи-Филиппа, как буржуа; временная республика; наконец, перед взорами французов предстал Луи-Наполеон, сильный осознанием своих талантов, своей упорной энергии, без которой даже гений ничего не может и которая является как бы краеугольным камнем. Ведомый, возможно, той счастливой звездой, чье имя стало популярным во Франции, доброй Жозефиной, бывшей и звездой Наполеона I, пока он не отказался от ее благоприятствующего ему сияния. Луи-Наполеон благополучно и с доверием пересел из президентского кресла на трон империи! Он спас Францию от ужасов новой революции, худшей, чем революция 1793 года, ибо она стала бы ожесточенной войной не против дворянской аристократии, а против аристократии финансовой.

Время неизбежно внесло изменения в мои воспоминания о юности, о великих событиях, безвестным очевидцем которых я стала.

Большое число особ, в том числе и самых высокопоставленных, просили меня снова написать воспоминания о славной памяти императоре Александре I. Издание 1827 года не только быстро разошлось, но даже мне невозможно добыть для себя ни одного экземпляра этого труда ни во Франции, ни в России. Я с удивлением узнала, что его величество император Александр II, с которым я не имела чести быть знакомой, четыре года назад спрашивал мою племянницу, графиню Урускую, урожденную Тизенгауз, является ли она родственницей графини де Шуазель, чьи мемуары о своем дяде он только что с большим удовольствием прочел. Его величество, возможно, нашел это произведение в библиотеке Варшавского замка, поскольку у книготорговцев отыскать его было уже невозможно. Так что сегодня мне придется действительно писать по памяти и при помощи нескольких обрывков дневника, который я вела в то время. Я не стану вновь начинать с мрачной трагедии гибели несчастного Павла I. Ее мастерской рукой описали самые знаменитые писатели: господин де Ламартин в своей «Истории России» и господин Александр Дюма в своем «Учителе фехтования». Я не была знакома с последним произведением в тот момент, когда автор его был представлен мне во Флоренции моей подругой, княгиней Голицыной, урожденной Валевской. С первых же слов Александр Дюма воскликнул: «Ах, мадам, как я вас ограбил, обокрал!» Мне бы следовало ему ответить, что я рада и польщена тем, что ему пригодилось заимствованное у меня, но я никогда не любила словесные пикировки.

Я лишь с удивлением посмотрела на господина Дюма, который сказал мне: «Речь о ваших очаровательных „Воспоминаниях об императоре Александре”. Я писал „Учителя фехтования”, и мне требовалась книга о Санкт-Петербурге; мой книготорговец указал мне на вашу, из которой я черпал все необходимое». В этих словах была любезная откровенность, тем более похвальная, что господин Дюма описал Петербург намного лучше меня, осмотревшей эту прекрасную столицу поверхностно; зато я нашла куски моих фраз в рассказе о Веронском конгрессе[5], и я была не единственной, кто это заметил. Я пожаловалась на это графине де Фонтан, крестнице и другу Шатобриана. «Но так всегда делают», – ответила мне эта дама. «Да, но ссылаясь на издание, из которого взяли кусок». Уже не помню, в какой газете я протестовала против этого заимствования, а главное, против некоторых неблагожелательных по отношению к императору Александру наблюдений. Жалею, что не сохранила копию.

Зимой 1831 года я находилась в Митаве, знаменитой тем, что была временным пристанищем Людовика XVIII[6] и герцогини Ангулемской[7], этого ангела, которому суждены были на земле изгнание и несчастья и который обрел свой венец лишь на небесах. Многие знатные дамы журили меня за мои «Воспоминания» и особенно за описание роли графа Палена, их родственника или друга, в заговоре против Павла I, утверждая, будто он был плохо информирован, но, по сути, не говорили ничего, что снимало бы с господина Палена вину. Господин де Шуазель и его отец, поначалу осыпанные милостями Павла I, позднее были высланы в двадцать четыре часа по неизвестному мне капризу этого несчастного монарха; когда господин де Шуазель пришел испросить свой паспорт к господину Палену, который как раз только что вернулся от двора и, швырнув на софу шляпу и шпагу, сказал: «Мой дорогой граф, пора с этим покончить, так больше не может продолжаться!» Достойные доверия особы, проживавшие поблизости к имению, в которое граф Пален был сослан и где окончил свои дни, уверяли меня, что его всегда преследовал призрак Павла I. Также известно, что генерал Беннигсен, лучший и добрейший из людей, вовлеченный без своего ведома в заговор, видя, что заговорщики потеряли голову, указал им на висевший над кроватью, на которой убивали Павла, шарф, и этот последний стал орудием убийства, прекратившим агонию несчастного монарха[8].

Однажды вечером, перед публикацией моих воспоминаний, я устроила чтение рукописи в очень ограниченном собрании. Мой семилетний сын, крестник императора Александра, присутствовал при этом и слушал со вниманием, удивительным для его возраста. Когда я подошла к трагической развязке убийства Павла I, мой сын, внезапно покраснев, воскликнул: «Надеюсь, их [заговорщиков] всех повесили!» Я затруднилась ответом. Моя сестра и моя кузина, сестра графа Паца[9], столь преданного делу своей родины, ради которой он пожертвовал огромным состоянием и умер в изгнании в Смирне, переглянулись с непередаваемым выражением. Генерал Косаковский, последовавший за Наполеоном в Фонтенбло и взявший себе на память перо, которым тот подписал отречение, выпрямился во весь свой большой рост, подошел ко мне, торжественно поклонился и сказал: «Мадам, устами этого ребенка говорила истина». Очевидно, единственный упрек, который можно адресовать императору Александру, – это то, что он не наказал более сурово убийц своего отца, удовольствовавшись в своем правосудии изгнаниями, отставками и тому подобным; в России не было смертной казни. Не претендуя на стремление извинить то, что в принципе нельзя извинить, следует лишь предположить, что ни один из заговорщиков не вступал в этот дворцовый заговор с мыслью об убийстве. Они добивались отречения. Но Павел предпочел смерть бесчестью. Он отказался наложить свою августейшую подпись на документ, составленный в унизительных выражениях. Он захотел умереть государем, умереть полностью. Его упорный отказ напугал заговорщиков. Все они, в количестве шестидесяти, явились с оргии, многие из них были пьяны… В их затуманенном вином мозгу жила единственная мысль – мысль о собственном спасении. Они смутно догадывались, что если проявят слабость перед угрозами, тревогами и молитвами Павла, то им не следует надеяться на помилование, для них не будет завтра… Уже звучали удары в дверь, ведущую в покои императрицы… И тогда смерть Павла наступила моментально, как приходит спасительная мысль! Ужасная, жестокая смерть, но без кровопролития, ибо следовало соблюсти внешние приличия! Разве не говорили и не писали об апоплексическом ударе, завершившем дни Павла! Суровая и правдолюбивая история никогда не допустит и подозрения о преступном соучастии наследника в отцеубийстве. Вся жизнь Александра, его душа, столь чистая, столь великодушная, столь нежная, все действия свидетельствуют в его пользу. Не будем больше об этом говорить. Я выношу на суд публики мои новые воспоминания, сколь несовершенными они бы ни были.

Глава 1

Война 1812 года. – Строгости континентальной системы, навязанной России. – Приезд императора Александра в Вильну. – Отъезд автора в Товяны. – Проезд Александра и визит в Товяны. – Портрет Александра. – Елизавета Баденская, супруга великого князя

Наступил 1812 год, сначала бывший метеором, сияющим для французов, а под конец обернувшийся реками крови, траурной вуалью, снежной могилой. Континентальная система, произвольно навязанная Наполеоном России, начала тяготить ее и внушать императору Александру обоснованные опасения. Изо всех частей империи доносились стоны о нищете среди реальных и мнимых богатств, ибо ничто не экспортировалось, порты были закрыты, и русскому народу не хватало самого необходимого продукта – соли! В крайнем случае можно обойтись без сахара и вина, но не без соли и селедки – повседневной пищи, особенно во время длительных постов, – которых не было совершенно или же они продавались по баснословной цене, которую не могло платить бедное население. Английский кабинет тайно действовал, возбуждая всеобщее недовольство. Александр видел, что над его головой подвешен на нити – английской нити – меч. Должен ли он был пожертвовать своей жизнью ради удовольствия Наполеона? Необходимо было срочно делать выбор.