София Баюн – Мы никогда не умрем (страница 5)
Может, он еще и считает его трусом, раз не желает разделять его страхов?
«Нет. Я ужасно боюсь… других вещей», – так же спокойно ответил голос.
– Каких же? Боли? Воды? Насекомых?
«Боли. Боюсь сделать кому-то больно».
– И что в этом страшного? Не тебе ведь больно, – возразил Вик, но тут же осекся.
Как-то он толкнул сестру. Не помнил, почему. Вроде даже не со зла, они просто заигрались. Она упала, ударившись спиной об угол стола. И прежде обжигающего стыда пришел морозный ужас. Он ведь точно знал, что она ничего себе не сломала, и что она не станет говорить родителям. Но страх перед причиненной им болью полоснул, как плетью. И потом пришел стыд – болезненный, но понятный.
«Я боюсь превратиться в кого-то, непохожего на себя. Я еще не понял, кто я, и что здесь делаю. И сколько это продлится. Так что можно сказать, что я еще боюсь смерти», – продолжил голос.
– Как ты станешь не похожим на себя? Вот ты есть, ты что-то хочешь и делаешь, как хочешь. Поступаешь, как думаешь, пра-виль-но поступать. У тебя же всегда есть выбор, – сказал Вик, с усилием развязывая веревку на мешке.
Слово «правильно» ему нравилось. Хорошее было слово, жаль, что вокруг все было совсем, совсем неправильно.
«К сожалению, выбор у нас есть не всегда. Эту не бери, видишь, вон на той плесень. Ищи те, которые плесенью не пахнут», – посоветовал голос.
– Ты же сказал, они все съедят?
«Мы же собираемся с ними дружить, а?»
Дружба с собаками казалась Вику чем-то абсурдным. И вообще этот ничего не понимает. С него бы сталось вчера выйти в коридор и погладить того монстра с тысячей глаз. И назвать его «Пушистиком».
«А между прочим – ты стал бы бояться кого-то, кого зовут „Пушистиком“? И откуда ты знаешь, что монстр не хочет с тобой дружить?» – беззлобно усмехнулся собеседник.
«Пушистик», ну надо же! Зачем с ними дружить, с монстрами? Уж точно не от одиночества они становятся такими страшными, полными жажды чужой боли. И нечего искать в них хорошее.
Он сложил выбранные корки в чистое, пластиковое ведро. Отец обычно пользовался другим, металлическим, оно было больше и гораздо тяжелее.
Первый пес поднялся с пыльной земли, стоило Вику выйти из-за сарая.
Пес прижал уши и глухо заворчал.
– А ты можешь… как с чашкой?
«Могу. А если я завтра исчезну – так и будешь бояться собак?»
– Да, – просто ответил Вик, делая еще один шаг к псу.
С тихим звоном цепи поднялась вторая собака. Она не рычала, только скалилась, прижав уши.
«Как зовут собак?» – внезапно спросил голос.
Вик чувствовал его ровное спокойствие. Вставшие с земли, ощерившие загривки и оскалившие клыки, псы и правда ничуть его не тревожили.
– Правого зовут Правый, а левую – Левая.
«Они отзываются?»
– Нет, они… они не знают, как их зовут. Папа с ними не разговаривает.
«Тогда придумай им имена. Только сразу, не жди, пока вы подружитесь. На кого похож кобель?»
Пес был крупный, поджарый, с широкой брыластой мордой. У розового носа топорщились жесткие, короткие усы. Он и правда похож на…
– Боцман. Его будут звать Боцманом! У меня такой в книге нарисован.
«Молодец. Теперь придумай имя суке».
Сука была злее. Тощая, с тоскливыми желтыми глазами и узкой волчьей мордой, она переступала тонкими лапами по земле, готовая сорвать в ту же секунду, как он окажется на расстоянии броска. Это вообще словно была не собака, а лишь ее…
– Тень. Ее зовут Тень.
«Вот видишь. Теперь подойди к Тени, только медленно. Ведро поставь на землю, возьми в правую руку корку, а левую вытяни открытой ладонью вперед».
Доказывать что-то было бесполезно. «Подойди к собаке», «дай ей имя», дальше что, «погладь ей уши»?!
Черный нос Тени быстро задергался. Она замерла в нерешительности, не делая движений навстречу. Только прижала острые, рваные уши и спрятала клыки.
– Бери, я… я же не буду тебя обижать, – тихо сказал Вик, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Он бы никогда не стал бить собаку. Ему было противно, когда отец, намотав на кулак цепь, бил собак ногой под ребра. Собаки визжали, потом только скулили, и под конец – хрипели, придушенные ошейником. Цепь кобеля была длиннее, и отец бил всегда сначала его так, чтобы сука не дотянулась со своей цепи. В этом было что-то бесчестное. Что-то подлое и малодушное.
Собака сделала пару неуверенных шагов. Зубы щелкнули, мазнув по пальцам – она схватила корку и бросилась к забору. Вик сам, без подсказки, взял ведро и протянул еще одну корку кобелю. Он подошел, все еще щерясь, и даже слегка прикусил его пальцы, забирая хлеб. Но ни одна собака больше не рычала.
Он разделил оставшийся хлеб на две равные части, одну оставив Боцману, а вторую подвинув к Тени.
«Крошки-то вытряхни», – проворчал голос, когда Вик начал торопливо набирать воду в ведро.
Он, кивнув, вылил воду с крошками на землю. Набрал полное ведро, но не спешил уходить. Первое он вылил в сухую жестяную миску Боцмана, а затем набрал второе для Тени. И только третье он потащил к дому.
«Стой. Поставь ведро и обернись. Я не вижу, но мне кажется, там есть на что посмотреть», – остановил его голос на полпути.
Боцман подвигал к Тени свой хлеб. Пока она ела, он вылизывал ей уши.
И было в этой сцене что-то от мира, где все правильно.
…
Еды не было. Совсем. Была крупа в жестяной банке, но Вик понятия не имел, как ее варить. Вроде мама когда-то учила, но он начисто забыл.
Придется обходиться чаем, пока отец не проснется. Если он вспомнит – покормит его.
«А если нет – голодать будешь? Он может и не покормить?!» – почему-то в голосе звенела злость.
Словно ему, глупому, невдомек – взрослые живут в своем, взрослом мире. Им до детей дела нет.
«Поставь чайник на одну конфорку, а кастрюлю – на другую», – не комментируя его мысль предложил голос.
Почему бы его не послушаться? Про собак он ведь правда хорошо подсказал.
Старая газовая плита была покрыта слоем желто-серого заскорузлого жира. Вик как-то пытался отмыть, но ему не хватило сил.
Окружающие разруха и убожество его угнетали. Трогать плиту было противно, но он старался скрыть отвращение, чтобы голос не решил, что он не только трус, но еще и капризный и неблагодарный.
«Набери крупу в чашку. Там гречка? Возьми чашку гречки и залей двумя стаканами воды. Хочешь, помогу убрать?»
– Да… только ты не станешь меня там… бросать?
«Не стану, обещаю. Посиди тихо».
И мир, вздрогнув, перестал существовать.
Глаза медленно наполнились цветом, а лицо сменило выражение с растерянно-мечтательного на серьезно-сосредоточенное.
Все-таки там, в темноте, откуда
Интересно, мог бы
Мысль была липкой, холодной и вызывала омерзение.