София Баюн – Механические птицы не поют (страница 14)
Голос у него был таким низким, что Уолтер с трудом различал слова. Спустя пару секунд, привыкнув к его грубости, он понял, почему мужчина говорил так странно – этот ужасный голос выражал настоящую нежность. Он говорил о своем корабле, словно о любимой женщине.
Уолтера пугала «Ханда», но на ум пришли вчерашние слова Хенрика, что на пароходы реже нападают пираты.
Он всерьез опасался новых путешествий. На пути в Лигеплац их корабль трижды подвергался нападению за десять дней пути. Тогда Уолтер был один и только радовался поводу вступить в бой. Может быть, в глубине души он даже хотел тогда умереть, чтобы наверняка поставить точку в истории рода Говардов. Но сейчас он собирался везти с собой девушку.
Морские путешествия, в общем-то, всегда были опасным занятием. Справиться с пиратами было практически невозможно – везде находились озлобленные люди, готовые драться до последнего за надежду на лучшую жизнь. Уолтер знал, что многие из пиратов сбегали после первого же удачного захвата. Но многие оставались. Вела их жадность или жажда крови, быстро становилось не важным. Бывалые мореходы говорили, что глаза постоянно промышляющих пиратов начинают гореть странным, красноватым светом. Уолтер читал монографию молодого химика, Оливии Скотт, утверждавшей, что в воде содержится какое-то вещество, сводящее людей с ума. То, что влиянию этого вещества не были подвержены обычные моряки, она объясняла тем, что именно пираты реже заходят в порты, предпочитая как можно больше времени проводить на воде. Впрочем, насколько Уолтеру было известно, ее теория разбилась простым вопросом: «А что делать с жителями приморских городов?». Не всякая морская легенда имела под собой реальное объяснение. За дальнейшими прениями в этом вопросе он не наблюдал по простой причине – его роман с Оливией Скотт закончился, и закончен он был именно этим вопросом.
Не так важно, что делало пиратов такими беспощадными – главное, что в море было опасно. Так же, как и в небе.
– За что, кроме звериной харизмы и мощи, особенно заслуживает восхищения ваш корабль? – спросил Уолтер.
– Мы привезли партию товара из Морлисса. В основном – запчасти, а ты знаешь, сколько стоит каждая шестеренка с наших заводов. В Морлиссе беспорядки, мальчик. Там бунтуют рабочие, страшно бунтуют. Повсюду синие флаги, резня, улицы залиты кровью. Ни один бриг, ни один фрегатик не вырвался из порта, и даже не каждый капитан парохода рискнул… а моя девочка нас увезла. Когда я помру и отправлюсь в Ночь, помяни мое слово, мальчик: меня оттуда вывезет «Ханда»!
– Вы правы, герр…
– Рауль.
Он произнес свое имя как-то по-особенному, с долгим, раскатистым «р» и короткой «л» на конце.
– Вы совершенно правы, герр Рауль: вы и ваша «Ханда» заслуживаете общего восхищения. Удивительный корабль, смелый, без единого экрана!
Особо богатые купцы ставили экраны вдоль всех бортов, чтобы они отражали волны, делая корабль почти невидимым. Мачты либо прятались в палубу, либо вместо голограмм парусов на тонкие экраны, которые их транслировали, выводилось изображение неба и воды. Уолтер мало знал о кораблестроении и никак не мог понять, зачем кораблю нужны мачты, если нет настоящих парусов. Ему обычно называли две причины – верность традициям и возможность поставить настоящие паруса. Уолтер не знал, что нужно сделать с механическим кораблем, чтобы ему пришлось ставить паруса. Зэла однажды ответила на этот вопрос: «Утопить механика!», а потом как-то странно презрительно хмыкнула.
– Ты прав. Мы с «Хандой» никого не боялись и бояться не станем, а если случится тонуть – будем это делать с песней; да, моя девочка?!
И, словно отозвавшись на его слова, пароход зашелся протяжным гулом и выпустил черный зловонный дым из трубы.
– Куда вы едете, герр Рауль? – осторожно уточнил Уолтер.
– На Альбион!
– Прекрасно. Пусть ваш путь будет легким, ветер попутным, а море – пустым, – произнес он дежурную формулу, а потом, коротко кивнув, ушел с причала, не оборачиваясь.
Все его мысли о том, чтобы оправиться в путешествие на пароходе разбились о самоубийственную отвагу герра Рауля и в прямом смысле безумную любовь с кораблем.
«Ну его – лучше полечу на дирижабле. Если что – полетаю перед смертью, зато никто не решит плыть на пароходе в Ночь», – подумал Уолтер, спускаясь к пляжу.
Уолтер видел на улицах адептов Белого Бога – тех, кто проповедовал совсем иную религию и, насколько он знал, в Морлиссе, откуда явно был герр Рауль, многие уже примкнули к этой странной вере. Она казалась Уолтеру нелогичной. Вроде у них был некий безымянный Белый Бог, который не спал, а следил за людьми. И был его враг, его темная сторона, некая Чернота – не то жена, не то его женское обличье. Адепты верили что, когда зла в этом мире станет больше, чем света, мир укроет Вечная Ночь. А пока туда отправлялись те, кто совершал преступления или не соблюдал заповедей Белого Бога.
Уолтер считал это глупостью. Когда зла в мире станет слишком много – Спящий проснется, вот и все. Не нужно никаких наказаний и вечной темноты, ведь что может быть хуже, чем конец целого мира? И то, что Бог следит за людьми, сортируя их грешки, казалось Уолтеру странным. Богам не должно быть дела до людей, и самое страшное зло, совершенное человеком, в лучшем случае подобно звону комара. И однажды комар разбудит Спящего, а может, он не захочет досматривать сон о том мире, какой люди смогли создать. И тогда мира не станет. Клирики же, в отличие от адептов, просто пытались продлить сон Спящего, а не умилостивить кого-то.
Занятый мыслями о странностях людских верований, Уолтер вышел на пляж. На этот раз здесь никого не было, и его кольнуло облегчение – не хотелось делить этот рассвет ни с кем, а еще ему было тяжело вспоминать прошлую встречу.
«Мальчик должен был уже уснуть. Интересно, где он проснется?..» – с горечью подумал Уолтер, снимая шинель и закатывая рукава рубашки.
Ледяная морская вода, соленая до горечи, была словно остывшие слезы на лице. Он умывался долго и особенно ожесточенно, словно стараясь смыть с себя лицо и Уолтера Говарда, и Музыканта Уолтера, позволив явиться на свет новому человеку.
«Удивительные глупости лезут в голову перед отъездом на две недели», – усмехнулся он, позволяя легкому прохладному ветру слизывать воду с лица.
Он вернется в Лигеплац, чего бы ему это ни стоило. Даже если придется стать похожим на герра Рауля.
«Не удивительно, что у этого человека полные волосы седины и все лицо в шрамах, если он во всем полагается на свой пароход, забывая об удаче и здравом смысле», – думал Уолтер, возвращаясь в паб и пряча лицо от внезапно ставшего слишком злым ветра в воротнике шинели.
– А я говорю – врут они, врут и не краснеют!
Голос Зэлы вырвался из уютного золотистого полумрака паба, словно первый порыв штормового ветра.
Хенрик за стойкой явно скучал. Уолтер поймал его умоляющий взгляд и усмехнулся. Разъяренная Зэла стучала свернутой в рулон газетой по стойке, и звук был такой, будто в газету завернуто что-то тяжелое.
– Это надо же сочинить такую ересь! Да мало ли подражателей на свете! Где этот свихнувшийся, как бишь, на их собачьем языке… Риппер, а где Полуночники?! К тому же ты прекрасно знаешь, что его поймали и повесили! О, Уолтер! Уолтер, поди сюда, ты куда мимо нас пытаешься просочиться?! Слышал новости?!
– Нет, – ответил Уолтер, недовольно скривившись и нехотя подходя к стойке.
– Очки сними, темно же, – сказал ему Хенрик, наливая кофе в огромную глиняную кружку.
– Глаза болят, лучше оставлю, – пробормотал Уолтер, делая глоток.
– Короче, слушай. Жандармы, значит, вчера вечером заявили: мол, герр Хаган сам застрелился, а перед этим жене горло вскрыл; все они изучили, раны там посмотрели, ножичек нашли и все такое. А Полуночница девочке якобы приснилась. Все, говорят, закрыт вопрос, расходимся, господа. И буквально пять часов назад находят еще два трупа. И знаешь чьи?!
– Чьи? – глухо спросил Уолтер.
– Герра Сатердика и его жены, фрау Мирабель, – трагическим шепотом произнесла она.
– Чудно. Кто эти несчастные?
– Уолтер, ты совсем? Это главный инженер «Пташек». И знаешь, на что это похоже?
– На убийство, Зэла.
– Это похоже на того полоумного, Риппера, который… Знаешь, что у фрау Мирабель лежало на коленях? Ее сердце!..
Раздался звон бьющейся посуды.
– Зэла, да чтоб тебя! – воскликнул Хенрик, с неожиданным проворством выходя из-за стойки и подхватывая на руки упавшую Василику. – Девочку напугала, она ушиблась, наверное. Просил же не говорить про такие вещи при ней, она же не как ты…
Хенрик усадил бесчувственную Василику в кресло у камина, достал из кармана какой-то флакон, перевернул его, зажав горлышко указательным пальцем, а затем осторожно провел им по ее вискам.
– Я чашки ваши разбила, герр Хенрик, – расстроенно сказала Василика, открыв глаза.
– Ну и подумаешь, велика важность – чашки, – неловко усмехнулся он, доставая из-за стойки совок и метлу, чтобы убрать осколки. – Утром жандарм приходил, – ни к кому особо не обращаясь, задумчиво сказал Хенрик, заметая осколки в металлический совок.
– Унфелих? – хрипло спросил Уолтер.
– Да он самый. У, мерзкая рожа, где их таких набирают… Сказал, ему донос поступил и, кстати, знаешь, от кого?
– От кого?