Софи Ларк – Разрушенная клятва (страница 2)
Оран ухмыляется:
– Я всегда посылаю виски. Отправь женщине бутылку односолодового «Буннахабхайна» сорокалетней выдержки… и она поймет, что твои намерения серьезны.
– Это не про нас, – сообщаю я дяде. – У нас ничего серьезного.
Оран заходит в мой кабинет и сгребает стопку папок с моего стола.
– Эй! – протестующе восклицаю я.
– Это для твоего же блага, – говорит Оран. – Иди домой. Надень красивое платье. Проведи хорошо вечер. Завтра утром этот ленивый говнюк Джош обнаружит документы на своем столе.
– Хорошо, – говорю я, только чтобы закрыть тему.
Я позволяю Орану унести папки, а затем смотрю, как он направляется к лифтам, перекинув через плечо кожаную сумку вместо портфеля. Но я не собираюсь уходить. У меня и без договоров купли-продажи еще миллион проектов, которые нужно изучить.
А это мое самое любимое время для работы над ними – когда все уходят и свет в коридоре становится приглушенным. В полной тишине и темноте офисного здания, когда единственным источником света являются огни большого города подо мной и никто и ничто не может меня потревожить.
Ну, почти никто.
Мой телефон, лежащий на столе экраном вниз, вибрирует. Перевернув, я вижу на нем имя Дина.
Я размышляю над его предложением. «Роузис» всего в паре кварталов отсюда, я могла бы заскочить на бокальчик по пути домой.
Но я устала, у меня болят плечи, а сегодня даже не было возможности размяться. Я думаю о бокале вина в шумном модном баре, сравнивая его с бокалом, который я могу принять, расслабившись в теплой ванне и слушая какой-нибудь подкаст вместо пересказа событий дня Дина.
И я знаю, что кажется мне более соблазнительным.
«
«
Я отвечаю не сразу.
«
Мы с Дином встречаемся три месяца. Он торакальный хирург – проводит операции на органах грудной полости. Он умный, успешный, красивый и хорош в постели – возможно, как и все хирурги: они знают все о теле человека и отменно владеют руками).
Я должна быть рада этой возможности. Должна предвкушать завтрашний ужин.
Но мне просто… все равно.
Дело не в Дине. Каждый раз я наступаю на одни и те же грабли: узнав кого-то получше, я начинаю подмечать все их недостатки – несоответствия в том, что они говорят, логические пробелы в их аргументации. Я бы хотела отключить эту функцию своего мозга, но не могу этого сделать.
Отец бы сказал, что я ожидаю от людей слишком многого.
«
Я это знаю.
Свои собственные недостатки я отмечаю лучше, чем чьи-либо еще. Я могу быть холодной и неприветливой. Упертой. Я быстро завожусь и долго остываю.
Хуже всего то, что меня легко вывести из себя. Например, если мужчина начинает повторяться.
Мы встречаемся всего ничего, а Дин уже трижды рассказывал мне о том, как ему кажется, что анестезиологи в его отделении вступили в заговор против него после того, как Дин отказался нанять одного из их друзей.
«Ох уж эти южноафриканцы, – жаловался он мне во время нашего последнего обеда. – Берешь на работу одного, и они уже хотят, чтобы ты нанял их свата и брата, и вот уже весь хирургический отдел кишмя кишит выходцами из ЮАР».
К тому же Дин, похоже, считает, что теперь, преодолев трехмесячный рубеж, он имеет право на бóльшую часть моего времени. Вместо того чтобы спрашивать о моих планах на вечер пятницы или субботы, он строит их сам, и мне приходится напоминать мужчине, что я занята работой или собираюсь на семейный ужин.
«Могла бы и пригласить меня поужинать с семьей», – как-то обиженно бросил мне Дин.
«Это не светский ужин, – ответила я. – Мы будем обсуждать вторую стадию застройки Саут-Шора».
Большинство наших семейных ужинов – деловые, так или иначе. Наши рабочие и личные связи настолько тесно переплетены, что я едва ли когда-нибудь видела своих отца, мать, братьев и сестер «вне работы».
От судьбы нашего бизнеса зависит судьба нашей семьи – так уж у ирландской мафии повелось.
Дин что-то знает о криминальных связях Гриффинов – сложно не знать, когда наша семья уже двести лет возглавляет ирландскую мафию в Чикаго.
Но он не понимает, что это значит на самом деле. Для Дина это какая-то занимательная семейная история, вроде того как люди рассказывают, что они потомки Генриха VIII. Он понятия не имеет, насколько велики масштабы организованной преступности в Чикаго.
В этом и проблема устройства моей личной жизни. Хочу ли я, чтобы мой парень пребывал в полном неведении относительно изнаночной стороны этого города и ничего не знал о том, какую важную роль играю я в защите интересов моей семьи? Или я хочу встречаться с кем-то «изнутри», кто работает на моего отца, сносит бошки и закапывает тела? С кровью под ногтями и пистолетом наготове?
На самом деле я не хочу ни того, ни другого.
И не только поэтому.
Я не верю в любовь.
Я не отрицаю ее существование – я видела, как она случалась с другими. Просто я не верю, что она когда-нибудь случится со мной.
Моя любовь к семье – как корни дуба, часть дерева, необходимая для жизни. Она всегда была, есть и будет.
Но любовь романтическая? Я никогда ее не испытывала. Возможно, я просто слишком эгоистична для этого. Я не могу представить себе любить кого-то больше, чем собственный комфорт и устроенный быт.
Подчиняться кому-то, делать что-то для его удобства в ущерб своему… нет уж, спасибо. Я едва могу допустить такое даже по отношению к членам моей семьи, так с чего бы мне делать какого-то мужчину центром своей вселенной?
Я собираю портфель. Перед уходом я пробираюсь в грязный, захламленный кабинет Джоша и забираю с его стола договоры купли-продажи. Я начала работу над ними и собираюсь ее закончить, что бы там ни говорил дядя Оран. Он даже не заметит – я разберусь с документами раньше, чем Джош вообще до них добрался бы. Ощущая приятную тяжесть в портфеле, я покидаю офисное здание на Ист-Уокер-драйв и иду домой пешком, ведь мой жилой комплекс всего в четырех кварталах отсюда.
Этим летом я купила квартиру в новехоньком здании с великолепным фитнес-центром и бассейном. Еще там есть консьерж, а из окна моей гостиной открывается восхитительный вид с высоты двадцать восьмого этажа.
Раньше я жила в особняке моих родителей в Голд-Косте. Их дом такой огромный, что там всем хватало места, и причин съезжать просто не было. К тому же было удобно жить в одном доме, чтобы в любой момент обсудить вопросы, связанные с семейным бизнесом.
Но затем Кэл женился, и они с Аидой переехали в собственное жилье. Несса тоже поселилась у Миколая, и я осталась один на один с родителями и горьким чувством, что мои брат и сестра меня бросили.
В отличие от них, я не собираюсь связывать себя узами брака, но переехать мне ничто не мешало.
Именно так я и поступила, купив квартиру в жилом комплексе. И я ее обожаю. Я обожаю тишину и простор, окружающие меня. Впервые в жизни я сама по себе, и мне это нравится.
Я машу Рональду, консьержу, и поднимаюсь на лифте в свою квартиру. Там я снимаю пиджак, блузку и брюки-слаксы и переодеваюсь в слитный купальник. Затем беру водонепроницаемые наушники и отправляюсь к бассейну.
Бассейн находится на крыше здания.
Летом атриум над головой открыт, чтобы можно было купаться под звездами. Зимой он закрыт от непогоды, хотя через стекло все равно видно небо.
Мне нравится лежать на спине и плавать туда-сюда, глядя вверх.
Обычно я единственная, кто плавает в бассейне в такое время. Вот и сегодня здесь тихо и сумрачно, и единственный звук, который можно услышать, – это плеск воды о бортик бассейна.
Тут пахнет хлоркой и кондиционером для белья от стопок свежих полотенец, разложенных на шезлонгах. Включив плейлист для плавания, я кладу телефон на один из стульев.
Я уже собираюсь нырнуть, когда понимаю, что забыла убрать волосы. Обычно я заплетаю косу и прячу ее под шапочку для плавания, чтобы не пересушить хлоркой. Рыжие волосы требуют особого ухода.
Но после работы я не распустила волосы, и они по-прежнему собраны в шиньон и заколоты шпилькой.
Мне не очень хочется тащиться обратно в квартиру. От одного купания без шапочки ничего не случится.
Я вытягиваю руки над головой и вхожу в воду изящным прыжком. Я плаваю в бассейне туда-сюда, слушая в наушниках «California Dreamin’».
На мне очки для плавания, так что я смотрю сквозь ярко-голубую воду, подсвеченную снизу лампочками. Я замечаю в углу бассейна какие-то темные очертания – должно быть, кто-то уронил туда спортивную сумку или сумку с полотенцами.
Перевернувшись, я ложусь на спину и смотрю на стеклянный потолок. Он напоминает мне викторианскую оранжерею – стекло разделено пополам металлической решеткой. За стеклом я вижу черное небо и бледный мерцающий диск почти полной луны.
Пока я смотрю наверх, что-то сжимается вокруг моего горла и утаскивает меня под воду.
Тяжелым якорем меня неумолимо тянет вниз, на самое дно.