Софи Ларк – Похищенный наследник (страница 16)

— Потому что ты попытаешься использовать это, чтобы навредить им, — говорю я.

Он поджимает губы в притворном беспокойстве.

— Тебя не беспокоит, что они не включают тебя в семейный бизнес? — спрашивает он меня.

Я поджимаю губы, не желая удостаивать его ответом. Но все же я пролепетала: — Ты ничего о нас не знаешь.

— Я знаю, что твой брат унаследует должность твоего отца. Твоя сестра будет делать все возможное, чтобы уберечь всех от тюрьмы. Но что насчет тебя, Несса? Как ты впишешься во все это? Полагаю, они устроят для тебя брак, как и для твоего брата. Может быть, выдадут тебя за одного из Галло... У них ведь трое сыновей, не так ли? Вы с Аидой могли бы быть дважды сестрами.

Его слова леденят мою плоть сильнее, чем его взгляд. Откуда он так много знает о нас?

— Я не... Я не... Нет никакого брачного договора, — говорю я, глядя на свои пальцы. Они скрючены так сильно, что стали бледными и бескровными, как куча червей у меня на коленях.

Мне не следовало этого говорить. Ему не нужно больше информации, чем он уже получил.

Миколаш усмехается.

— Очень жаль, — говорит он. — Ты очень красивая.

Я чувствую, как пылают мои щеки, и я ненавижу это. Ненавижу, что я стесняюсь и легко смущаюсь. Если бы Аида или Риона были здесь, они бы выплеснули это вино ему прямо в лицо. Они бы не чувствовали себя испуганными и растерянными, борясь за то, чтобы не расплакаться.

Я прикусываю губу так сильно, что чувствую во рту вкус крови, смешанной с остатками вина.

Я смотрю на его лицо, которое не похоже ни на одно лицо, которое я видела раньше — красивое, хрупкое, страшное, жестокое. Его тонкие губы выглядят так, будто их нарисовали чернилами. Его глаза прожигают меня насквозь.

Мне так трудно найти свой голос.

— А что насчет тебя? — я сглотнула. — Миколаш, не так ли? Полагаю, ты приехал из Польши в поисках американской мечты? Однако приехал без жены, которую можно было бы привести с собой в этот унылый старый особняк. Женщины не любят спать со змеями.

Я хотела его оскорбить, но он лишь холодно улыбнулся.

— Не волнуйся, — мягко говорит он. — Я никогда не испытываю недостатка в женской компании.

Я гримасничаю. Я не могу отрицать, что он красив, в суровом и ужасающем смысле. Но я не могу себе представить, чтобы мне захотелось приблизиться к такому злобному человеку ближе, чем на десять футов.

К сожалению, я нахожусь в этом радиусе, и скоро буду еще ближе.

Потому что теперь, когда мы поели, Миколаш ожидает новых развлечений.

Он выводит меня из столовой в прилегающее помещение. Это настоящий бальный зал, с полированным паркетным полом и огромной люстрой, свисающей с центра потолка. Крыша выкрашена в темно-синий цвет с золотыми пятнами в виде звезд. Стены золотые, а шторы из темно-синего бархата.

Это единственная комната из всех, что я видела, которую я бы назвала красивой — весь остальной дом слишком готичен и уныл. Тем не менее, я не могу наслаждаться этим, потому что играет музыка, и Миколаш, очевидно, ожидает, что я буду танцевать.

Прежде чем я успеваю вырваться, он берет мою правую руку в свою, а левой обхватывает меня за талию. Он притягивает меня к своему телу руками крепче стали. Он действительно быстрый. И раздражающе хорошо танцует.

Он кружит меня по пустому бальному залу, его шаги длинные и плавные.

Я не хочу смотреть на него. Я не хочу с ним разговаривать. Но я не могу удержаться, чтобы не спросить: — Откуда ты знаешь, как танцевать?

— Это вальс, — говорит он. — Он не сильно изменился за двести лет.

— А ты значит был рядом, когда его придумали? — говорю я грубо.

Миколаш только улыбается и заставляет меня кружиться, опуская меня обратно.

Я узнаю песню: это «Satin Birds» Абеля Корзеновского. Меланхоличная и печальная, но на самом деле очень красивая песня. Одна из моих любимых, до этого момента.

Мне не нравится думать, что у такого животного хороший музыкальный вкус.

Я ненавижу то, как легко наши тела двигаются в тандеме. Танцы для меня — вторая натура. Я не могу не следовать за его движениями, быстрыми и плавными. Я также не могу сдержать всплеск удовольствия, который бурлит внутри меня. После пяти дней беспомощного плена замечательно иметь столько пространства для движений.

Я забываю, чья рука скользит по моей голой спине, чьи пальцы переплетены с моими. Я забываю, что нахожусь в объятиях своего злейшего врага, что чувствую жар, исходящий от его тела к моему.

Вместо этого я закрываю глаза и лечу по полу, вращаясь вокруг оси его руки, переваливаясь через стальной стержень его бедра. Я хочу танцевать так сильно, что мне все равно, где я и с кем я. Это единственный способ спастись сейчас — потерять себя в этом моменте, безрассудно и бесповоротно.

Потолок со звездами кружится над моей головой. Мое сердце бьется все быстрее и быстрее, потеряв свою выносливость после недели летаргии. Зеленое шелковое платье струится вокруг моего тела, едва касаясь кожи.

Только когда его пальцы скользят по моему горлу, пробегая по обнаженной плоти между грудей, мои глаза распахиваются, и я резко выпрямляюсь, замирая на месте.

Я задыхаюсь и обливаюсь потом. Его бедро прижато к моему. Я с болью осознаю, насколько тонким на самом деле является это платье, между нами нет никакой преграды.

Я вырываюсь из его объятий, спотыкаясь о подол платья. Тонкий шелк рвется со звуком, похожим на выстрел.

— Отпусти меня! — огрызаюсь я.

— Я думал, тебе нравится танцевать, — насмешливо говорит Миколаш. — Ты, кажется, получала удовольствие.

— Не трогай меня! — снова говорю я, стараясь звучать так же яростно, как я себя чувствую. Мой голос от природы мягкий. Но он всегда звучит слишком мягко, даже когда я в самом гневе. Это заставляет меня чувствовать себя капризным ребенком.

Вот как Миколаш относится ко мне, закатывая глаза на мою внезапную перемену настроения. Он играл со мной. Как только я перестану ему подыгрывать, я ему больше не понадоблюсь.

— Ладно, — говорит он. — Наш вечер подошел к концу. Возвращайся в свою комнату.

Боже, как он бесит!

Я не хочу оставаться здесь с ним, но я не хочу, чтобы меня отправили в постель. Я не хочу снова оказаться запертой там, скучающей и одинокой. Как бы я ни презирала Зверя, это самый длинный разговор за всю неделю.

— Подожди! — говорю я. — А как же моя семья?

— А что с ними? — говорит он скучающим тоном.

— Они беспокоятся обо мне?

Он улыбается без намека на счастье. Это улыбка чистой злобы.

— Они сходят с ума, — говорит он.

Я могу только представить.

Они бы заметили это в первую же ночь, когда я не вернулась домой. Я уверена, что они сотни раз пытались дозвониться мне на телефон. Они бы позвонили и моим друзьям. Отправили бы своих людей в Лойолу и Лейк Сити Балет, пытаясь отследить мои шаги. Они, вероятно, рыскали по улицам в поисках моего джипа. Интересно, нашли ли они его на обочине дороги?

Позвонили ли они также в полицию? Мы никогда не вызываем полицию, если это в наших силах. Мы любезничаем с комиссаром на вечеринках, но мы не вмешиваем копов в наши дела, не больше, чем это сделал бы сам Миколаш.

Это единственный раз, когда я вижу, как он улыбается, думая о том, как напугана и встревожена моя семья. Мне хочется подбежать и выцарапать его глаза-ледышки из головы.

Не могу поверить, что позволила ему танцевать со мной. Я чувствую, как моя кожа горит от отвращения, в каждом месте, где он прикасался ко мне.

И все же я не могу удержаться от мольбы.

— Ты можешь хотя бы сказать им, что я в безопасности? — спрашиваю я его. — Пожалуйста.

Я умоляю его глазами, лицом, даже руками, сцепленными перед собой.

Если у него есть хоть капелька души, хоть маленькая капелька, он увидит боль на моем лице.

Но у него ничего нет внутри.

Он только смеется, качая головой.

— Ни за что, — говорит он. — Это испортит все веселье.

 

11.

Мико