Софи Ларк – Израненное сердце (страница 64)

– Хочешь пить? – спрашивает он.

Голос мужчины под стать его лицу. Низкий, мягкий, почти приятный. Но в нем кипит странная энергия.

В голосе Данте, достаточно грубом, чтобы по моей коже пробегали мурашки, всегда звучит честность. Ты понимаешь, что он говорит искренне. С Дюпоном же все в точности до наоборот – я не верю ни единому его слову.

Как, например, это предложение воды. Я не хочу пить ничего из того, что он может мне дать, – там могут быть наркотики или яд. Но у меня пересохло во рту от слез, которые я выплакала в ванной прямо перед тем, как Дюпон схватил меня. У меня раскалывается голова, и мне действительно отчаянно нужно попить.

Дюпон понимает это без слов.

– Держи, – настаивает он. – Мне не нужно, чтобы ты тут отрубилась.

Мужчина открывает бутылку воды и протягивает мне. Сама того не замечая, я пячусь назад по неровной дорожке, не желая, чтобы он подходил ко мне так близко.

Дюпон ухмыляется, хватает меня за плечо и подносит бутылку к моим губам, наблюдая, как я делаю несколько нерешительных глотков. Часть воды вытекает и стекает по уголкам моего рта, по подбородку, капает на обнаженную грудь и на подол платья.

Дюпон просто наблюдает, не делая ни малейшего движения, чтобы помочь вытереть ее.

– Лучше? – спрашивает он.

Вода, хоть и чуть теплая от долгой поездки в фургоне, кажется напитком богов, однако я не собираюсь доставлять удовольствие Дюпону выражением облегчения или благодарности.

Мужчина поворачивается и закрывает двери фургона. Он загнал автомобиль в небольшое углубление между деревьями – тот стоит не на дороге, а в своего рода тайнике. Теперь Дюпон натягивает на фургон что-то похожее на большую рыболовную сеть, покрытую листьями и мхом. Он накидывает сверху пару веток, и теперь фургон легко проехать мимо, не заметив.

Пока Дюпон возится, я достаю шуруп и с остервенением допиливаю последний кусочек пластика, удерживающий стяжку. Наконец она рвется. В ту же секунду я срываюсь с места и мчусь вниз по дороге. Я бегу изо всех сил, не обращая внимания на то, что неровная поверхность грунта царапает мне ступни. Освободив руки, я разминаю их и бегу во весь опор, не позволяя себе обращать внимание на то, как затекло мое тело от долгой поездки в кузове.

Я хорошая бегунья и регулярно пробегаю восемь миль на беговой дорожке. Я быстрая и могу продержаться довольно долго.

А сейчас в моих венах бушует адреналин, и я, должно быть, бегу быстрее, чем когда-либо в жизни.

Я не могу терять драгоценные секунды на то, чтобы оглядываться, но кажется, что мне удается оторваться. Я не слышу ничего позади себя. Возможно, Дюпон пытается очистить фургон, чтобы развернуться и броситься в погоню. Как только я услышу рев мотора, я сверну в лес.

Именно об этом я думаю, когда мужчина врезается в меня.

Обхватив мои колени и сжав меня в крепкой хватке, он роняет меня на землю. Мы падаем вместе, мои руки прижаты по бокам, а ноги зажаты между его ногами.

Он опускает меня почти нежно, следя за тем, чтобы я не ударилась головой и не повредила кожу на лице.

Я не понимаю, как, черт возьми, ему удалось нагнать меня столь бесшумно – я даже не осознавала, что он приближается. Дюпон прыгнул на меня, как лев, и одолел мгновенно.

Я кричу и барахтаюсь, пытаясь вырваться из его захвата, но это невозможно. Он держит меня мертвой хваткой. Я начинаю всхлипывать, понимая, что именно так все и будет, когда Дюпон меня отпустит. Он быстрее и сильнее меня. Мужчина убьет меня так быстро, что я даже не успею его заметить.

Я чувствую его лосьон для бритья и легкий запах его пота. Это отвратительно. Мне отвратительна наша близость. Мне отвратительны его прикосновения.

А Дюпон, похоже, не возражает. Он лежит на земле, сжимая меня нежно и крепко, словно любовницу, до тех пор, пока я не перестаю брыкаться. Тогда он встает и подымает меня следом.

– Больше так не делай, – предупреждает Дюпон. – Или в следующий раз я буду не столь аккуратен.

Он тащит меня обратно к дороге и заставляет идти впереди. Мы долго и утомительно бредем, и кажется, что проходит целая вечность, прежде чем мы добираемся до места, где спрятан фургон. Но мы идем дальше, еще несколько миль по каменистой местности. Дорога превращается в тропинку. Тропинка становится крутой и извилистой.

Наконец мы подходим к какой-то хижине. Сложенная из бревен, покрытая плотной и ровной черепицей, притаившаяся в лесу, когда-то она, должно быть, была уютной. Перед входом небольшое крыльцо, рядом с дверью вырезано единственное окно. Во дворе стоит водяной насос.

Дюпон вталкивает меня внутрь.

– Садись, – велит он, показывая на старый пыльный диван.

Я сажусь.

Дюпон берет большое железное корыто и чайник и выходит на улицу. Пока его нет, я дико озираюсь в поисках чего-то полезного для себя – ружья, или ножа, или хотя бы пресс-папье. Здесь ничего нет, хижина практически пуста. Все поверхности покрыты толстым слоем пыли. Окно и стропила затянуты паутиной. Очевидно, что здесь давно никто не бывал.

Я слышу, как работает водяной насос.

Дюпон возвращается, таща обратно корыто и чайник. Он ставит корыто посреди комнаты, а чайник – на решетку, под которой спичкой разжигает огонь.

От решетки мгновенно распространяется тепло, и я понимаю, что все это время дрожала, крепко обхватив себя руками. На мне лишь короткое коктейльное платье и ничего больше, а здесь, в лесу, холодно.

Дюпон прислоняется к стене и, скрестив руки, смотрит на меня.

Он стоит так, молча и не шевелясь.

Мне не нравится это корыто, наполненное водой. Я боюсь, что мужчина собирается меня пытать – окунать головой в воду и держать так, пока я не скажу, что ему нужно.

Однако, дождавшись, пока закипит чайник, Дюпон выливает кипяток в холодную воду в корыте, чтобы сделать ее теплее. Он насыпает туда немного мыльного порошка и размешивает воду рукой.

– Залазь, – говорит мужчина.

Я смотрю на него, не веря своим ушам.

– Ч-что? – спрашиваю я.

– Залазь в корыто. Тебе нужно помыться, – велит он.

Он протягивает мне мочалку – видавшую виды, но достаточно чистую.

У меня нет ни малейшего желания залезать в это корыто, но я понимаю, что Дюпон может силой заставить меня сделать это.

Я подхожу к корыту, собираясь умыть лицо и руки.

– Раздевайся, – рявкает Дюпон.

Я замираю у корыта, и в животе у меня все переворачивается.

Медленно я тянусь за спину и расстегиваю платье. Я спускаю и снимаю его с себя. Затем я снимаю нижнее белье.

Дюпон наблюдает за мной. Его глаза горят, но выражение лица остается невозмутимым.

Я делаю шаг и захожу в корыто. Оно слишком мало, чтобы сидеть в нем, так что мне приходится стоять.

– Мойся, – снова велит Дюпон, протягивая мочалку.

Я беру ее, окунаю в воду и начинаю намывать руки.

– Медленнее, – говорит Дюпон.

Сжав зубы, я медленно намыливаю руки, плечи, грудь, живот и ноги.

Дюпон подсказывает мне, что делать. Он велит мне намылить пальцы рук и ног, бедра и даже стопы. Вода достаточно теплая, мыло пахнет чистотой и свежестью, как стиральный порошок. Однако мне ужасно не нравится делать это под его взглядом, особенно учитывая то, что я до сих пор дрожу, стоя в воде, и мои соски твердые как камень.

Когда я думаю, что все закончилось, Дюпон велит мне развернуться. Он берет мочалку и начинает намывать мне спину.

Нежность, с которой он намыливает меня, пугает. Мочалка едва касается кожи, отчего та покрывается мурашками. Но мужчина хотя бы не трогает меня руками.

Мочалка скользит к моим ягодицам, а затем – между ними, и, отшатываясь, я выскакиваю из корыта.

– Не тронь меня! – резко бросаю я. – Если ты попытаешься… если ты попытаешься со мной что-то сделать, я буду сопротивляться. Я буду кусаться и царапаться, и драться, и пусть ты и сильнее меня, но я не перестану. Тебе придется убить меня и запороть весь свой маньячный план.

Похоже, Дюпону это по нраву.

– Я и пальцем тебя не трону, Симона, – говорит он скучающим тоном. – Ты совершенно права. Это бы испортило все веселье. Я хочу, чтобы ты была в наилучшей форме перед охотой.

Я не знаю, как он может говорить это с таким спокойствием и удовольствием на лице. Его тонкие губы изгибаются в подобии улыбки.

– Одевайся, – говорит Дюпон. – А после этого поешь.

Мужчина протягивает мне платье. Не то, в которое я была одета. Это платье из легкого хлопка, свободное и мягкое. И оно белоснежное. Я вздрагиваю, когда натягиваю его через голову. Я знаю, почему Дюпон его выбрал – это платье будет мелькать среди деревьев, как белый флаг, выдавая мое местоположение, куда бы я ни пошла.

Дюпон вынимает из сумки багет. Он разламывает его пополам и одну половину протягивает мне.

– Ешь, – говорит он.