Софи Ларк – Гримстоун (страница 45)
Я скатываюсь с него и снова поворачиваюсь, так что мы лежим бок о бок на пляже. Следующая волна омывает нас по пояс, что на самом деле полезно как форма мгновенной очистки.
Дейн находит мою мокрую, покрытую песком руку и переплетает наши пальцы.
Мы смотрим на небо кипящего фиолетового цвета, оживляемое то тут, то там вспышками молний, которые освещают облака, когда над заливом раскатывается гром.
— Нам стоит двигаться? — я говорю. — На случай, если нас ударят?
— Месяц назад я бы этого пожелал.
Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть ему в лицо.
— Больше нет?
— Нет, — говорит Дейн, глядя на меня и слегка улыбаясь. — Не тогда, когда все только что стало интересным...
Он переворачивается на бок и касается моей щеки, целуя меня нежнее, чем когда-либо прежде.
Трепет в моей груди и беспокойство в животе — очень плохие признаки.
Никогда раньше я не испытывала ничего подобного к Гидеону. Или к кому-либо еще.
— Что не так? — говорит Дейн, слегка отстраняясь.
— Я боюсь того, как сильно ты мне нравишься.
— Ах, — он кивает, как будто понимает. — Я тоже.
Теперь, когда Дейн поцарапался о песок, я замечаю его солнечный ожог.
— Черт, мне не следовало так долго держать тебя снаружи...
Он качает головой, опускает меня на песок и снова целует.
— Я бы начал весь день сначала, начиная с этой минуты, и ничего не изменил.
Глава 20
Расставаться с Реми в наших машинах мучительно. Я хочу отвезти ее обратно к себе домой и сделать гораздо больше, чем нам удалось на пляже, но я на дежурстве всю ночь.
Я думаю о ней всю свою смену, и, может быть, именно поэтому, когда я наконец возвращаюсь домой, аромат груши и бергамота поражает меня, как только я открываю дверь. На туалетном столике Лайлы стоит одинокий пыльный флакон, но запах, кажется, распространяется по всему дому.
Те же участки мозга, которые обрабатывают память и эмоции, обрабатывают и запахи. Вот почему ничто так сильно не пробуждает воспоминания, как определенный аромат.
В тот момент, когда я вхожу в дверь, мысли о Реми вытесняются из моей головы образами Лайлы. Лайла суетится на кухне, готовя ужин, которого хватит на десять персон, смеется, поет и вертится в своем фартуке, в воздухе пар.…
Затем Лайла рыдает на полу в ванной, свернувшись калачиком на боку, темные волосы разметались по кафелю, тушь размазалась по лицу…
Чувство вины переполняет.
Все воспоминания о прошедшем дне, яркие и жизнерадостные моменты кружатся, как листья, а затем увядают и осыпаются.
Кто сказал, что я могу улыбаться? Кто сказал, что я могу смеяться? Кто сказал, что я могу чувствовать счастье?
Только не Лайла.
Я поднимаюсь по ступенькам в главный люкс, стараясь не замечать произведения искусства, которые мы выбирали вместе, картину, которую Лайла нашла в антикварном магазине, и мы не подозревали, что она ужасно тяжелая, пока нам не пришлось тащить ее почти милю по набережной к нашей машине.
Я думал, что никогда не буду делать ремонт. Теперь, куда бы я ни посмотрел, я сгораю от стыда.
Я быстро принимаю душ, потому что чертовски вымотан. Я не спал почти сутки, и ночная смена прошла не так уж и плохо, как я надеялся.
Когда я вытираю запотевшее зеркало в ванной, Лайла стоит позади меня, укоризненно глядя на меня своими огромными темными глазами.
— Я не нарушил своего обещания.
Зеркало разбивается вдребезги.
Я резко оборачиваюсь.
Позади меня никого нет.
Кровь капает на кафель. Я поднимаю руку, разглядывая собственные разбитые костяшки пальцев. Я ударил кулаком по зеркалу, не осознавая этого.
Чувство вины похоже на болезнь, на пищевое отравление. Я бы хотел, чтобы меня вырвало.
Я ложусь в свою кровать, пытаясь выбросить ее из головы. Звук ее голоса... когда мы впервые поцеловались…
Через мгновение я чувствую что-то вроде холодных рук на своей обнаженной груди…
Затем ледяные губы у моего уха…
Я закрываю глаза и сдаюсь.
Глава 21
На следующей неделе Дейн пишет, чтобы отменить мою встречу по починке забора. Я не хочу принимать это на свой счет, но трудно не делать этого, когда он не назначает мне другое время для прогулки. Отмена кажется связанной с тем, что мы делали на пляже, и я провожу всю неделю, беспокоясь, не облажалась ли я как-нибудь, сдерживаясь и раздражаясь, потому что мой вибратор доставляет гораздо меньше удовольствия по сравнению с его ртом.
Эмма заходит три раза за один и тот же период, чтобы полюбоваться моими успехами по хозяйству и принести свежие маффины. В первый раз это малиновый крамбл, но после того, как Джуд говорит что-то язвительное о пальто Эммы, следующие две порции — черничные.
— Почему она продолжает приходить? — жалуется Джуд. — Достаточно того, что другой всегда здесь.
— Из-за другого у нас чуть свет не погас, — напоминаю я ему. — И разве ты не должен радоваться, что у меня наконец-то есть друг? Разве не ты придирался ко мне по этому поводу буквально на днях?
— Я сожалею об этом, — Джуд хмурится. — Она тормозит тебя, придирается к тебе, пока ты пытаешься работать.
— Это даже неправда! Она помогла мне покрасить весь бальный зал.
Я бросаю на Джуда многозначительный взгляд, потому что он еще даже не закончил мастер-класс.
Джуд невосприимчив к взглядам, как и к большинству слов, которые слетают с моих губ.
— Она даже не настолько хорошо готовит.
— Тебе следует давать ей уроки: сто различных блюд, приготовленных в основном из арахисового масла.
— Кулинария для плебеев, — Джуд взъерошивает волосы.
— Не говори как один из тех идиотов из твоей старой школы.
— Я один из этих идиотов, — угрюмо говорит Джуд. — Или я им был.
— Ты мог бы быть идиотом из Гарварда — твои оценки достаточно высоки.
— Опять это.